Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 17

И вдруг мы слышим: летит не наш самолёт. Гул у вражеских самолётов страшный, ревущий, завывающий, не такой, как у наших – у наших гул легкий. Мы, конечно, испугались, но не очень испугались, потому что у нас все, даже маленькие ребята, уже привыкли к бомбежке и к другим событиям. Самолёт спустился пониже и начал строчить по нашим подводам – хряс! хряс! – пули некоторые шли гостряком, а другие рикошетом: покрутится, покрутится – и в землю. Ребята закричали: «Ложиться нам? Или как?» А дедушка-кучер говорит: «Станем мы еще перед ним ложиться! Давайте ехать, все целы будем!» И ударил по лошадям. И Миша Власов ударил. Мы едем, а дедушка-кучер нам криком сказку рассказывает, чтобы мы не боялись.

И верно: он в нас не попал, а скоро прилетели наши истребители, и немецкий самолёт начал тикать, как дикий тигренок.

Записано 19/III—42 г., в детдоме № 31, в Ташкенте.

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 10–11

Валя Ильяшенко, 14 лет, г. Мариуполь

№ 15. Соловьи

Над нашим селом Узино истребитель сбил немецкий самолёт. Это было днем. Возле сельсовета тогда как раз собрались колхозники с подводами, чтобы ехать на окопы. А их прилетело трое разведывательных. Они начали обстреливать толпу из пулеметов. Многих ранили, а одного старика насмерть убили. Не такой-то он и старик был, ему лет 40…

Тогда налетел советский истребитель и сбил один германский самолёт, а другие сами повернули. Самолёт хлопнулся метров за двадцать от нашей речки, на огороды. Он начал гореть, у него вспыхнуло правое крыло, где были размещены бензинные баки. Радист выпрыгнул преждевременно, не устоял на земле, упал, и нос самолета закрыл его ноги. А другой немец, ефрейтор, как только приземлился, схватил все ихние снимки, все планы и занес руку – хотел бросить в огонь. Но тут прибежали колхозники. Одна женщина, как вдарит его сапкой по пальцам – ну, знаете, такая мотыга, которой буряки обцапывают, – он и бумаги выронил и сам повалился.

А радист лежит под самолетом и просит уже чистым русским языком: «Отрежьте, мне ноги, отрежьте мне ноги. Отрежьте мне, пожалуйста, ноги, но только спасите мою жизнь».

Конечно, никто не соглашался ему ног резать. Мы хотели его из-под самолета вытащить. Мы поднимали самолёт дышлами от возов. Мы дергали немца оттуда. Но никак нельзя было его выдернуть. Тогда мы всей грудой насели самолёту на хвост – он поднялся, и мы высмекнули оттуда немца. И хоть немец без ног уже был, но мы ему руки скрутили.

Пришла медсестра. Перевязала немцам раны, а потом их погрузили на телегу и повезли в сельсовет. Голова сельсовета велел их накормить. Но их не спустили на землю, а так, на подводы, и подали им покушать.

Собралось вокруг сильно много народу. Там был один человек, который знал по-австрийски, потому что он в ту войну в плену был. Так он их спросил: «Хорош ли наш украинский хлебец?» А одна старушка спросила: «Ну что? Будете еще летать?»

После этого дня четыре село наше еще жило спокойно. То есть не так-то спокойно: немцы один раз сбросили бомбу на стадо коров. Но это можно не считать. А потом они стали подступать к нам все ближе и ближе. Женщин с детьми сельсовет срочно эвакуировал из нашей деревни. Комбайны, молотилки, сеялки собрали в одно место, облили керосином и подпалили. Скот, который покрупнее, угнали, а который послабже – зарезали и мясо роздали населению.

Ночью наши части без боя покинули деревню, как только наши части отступили, многие мужчины ушли в партизаны, за 12 километров, в Сухолисский лес. И парни молодые с ними ушли. И я бы с ними ушел, если бы не бабушка. Ей было 78 лет; куда она подденется, такая старая, она еле-еле по комнате ноги таскала. Мне было жалко ее оставить. У неё все сыновья на войне, а дочери – далеко, далеко, в немецком плену.

В эту ночь никто не спал. Все сидели по хатам без огня. И ночью они вступили.

Они сразу расставили посты вокруг села. Впускать в село они впускали, а выпускать не выпускали. Они были все в касках и в ботинках с автоматическими застежками: спереди застежка и по бокам. Мотоциклов с ними было много и 16 танкеток… А наутро вступили отряды СС. На касках, на флагах, на мотоциклах, всюду две буквы: СС. И сразу они отдали приказ созвать народ к сельсовету. Медленно люди собирались, их сгоняли немецкие конные. На трибуну вышел немецкий офицер, и немцы начали между собой говорить про то, кого назначить старостой нашего села. Назначили какого-то русского, которого они с собой привели. Потом этот офицер на перекрученном русском языке объявил: чтобы все коммунисты вышли вперед, и голова колхоза вышел бы вперед, и все служащие на ближнем заводе, и все учителя. Никто, конечно, не вышел. Он тогда прочитал приказ: кто не явится из вышеозначенных лиц до 8 часов вечера, тот, если найдут, будет расстрелян, и кто зажжет свет после восьми, тоже к расстрелу, и кто уйдет из села – к расстрелу, и кто просто выйдет на улицу – тоже к расстрелу. В общем, все за всё привергаются к расстрелу.

После этого объявления народ отпустили.

Утром на улице оказалась виселица. На виселице уже висели двое: председатель колхоза имени Комсомола и учитель нашей школы по физике и химии… Три дня эсэсовцы стреляли и вешали. Там был дом напротив кооператива, так они у его стены расстреливали, а напротив него – вешали.

А на третью ночь немецкий штаб взлетел на воздух. К нам партизаны явились. Они были из села Соловьевки. Они прославились еще в 18-м году, соловьи эти, когда немец оккупировал Украину. Нам рассказывали про них в школе, на уроках истории…

Записано 20/III—42 г., в детдоме № 17, в г. Ташкенте

Ф. М—4. Оп. 1. Д. 84. Л. 40–42

Боря Ищенко, 16 лет, с. Узино (близ Белой Церкви)

№ 16. Третий взрыв

…В один ужасный день загудели сирены, фабрики, заводы, поезда. Над городом появились фашисты. Я был один дома. Я кинулся бежать ко Днепру, чтобы спрятаться в скалистых берегах. Вижу, по другой стороне улицы бежит моя мать. И вдруг промежду нами взорвалась бомба. Моя мать упала, но поднялась и побежала снова.