Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 123

в тюрьме снова стали для Луначарского временем небывалого творческого подъема. Писать никто не мешал, а тюремная библиотека оказалась «вполне приличной». Луначарский задумал создать книгу «Великаны-мученики» о великих деятелях русской культуры и пьесу «Фауст и город». За 8 дней, с 9 по 16 января 1906 г., Луначарский написал большую стихотворную пьесу в 7 сценах «Королевский брадобрей», которую считал «недурственной вещью»[628].

В «Крестах» Луначарскому хватило вдохновения и для поэтических опытов с примесью тоски по жене, семейному счастью и с надеждой на появление у них ребенка:

Вон, любовь моя, сияют

За Невой огни,

Может быть, лицо ласкают

Милое они!

Может быть, там наша крошка

Мчится вдоль Невы?

Не отымешь от окошка

Грустной головы.

Любопытно, что этот стих Луначарский подписал «Тюрьма. Зима. 30 лет», ведь ему за месяц до ареста исполнилось именно 30 лет и он не мог не понимать, что это уже приличный возраст, а жизнь его еще вообще никак не устроена, в том числе на семейной фронте. Да еще эта тюрьма! Приходилось поддерживать себя… поэзией и иронией:

Ты помнишь, милая, родная, да?

Нам было хорошо и там, в странах полночных.

Нам хорошо с тобой везде, всегда,

Не хорошо лишь в тюрьмах одиночных![629]

Именно любовь давала силы и надежды заключенному, который еще и еще раз пытался выразить это стихами:

Ты моя краса и сила,

Жизни путь со мной свершая,

Друг волшебный, друг мой милый,

Дышишь ты дыханьем мая…

Знаешь ведь вернется краше

И весна, и обновленье.

Нас заменят внуки наши…

Слава вечному движенью…[630]

В стихотворениях Луначарского, даже если в них присутствовала печаль или тревога, как правило, побеждали жизнь и свет:

Днем я плотно плотью схвачен,

Не просвечивает тайна.

Ночью сон мой многозрачен,

Но игра его случайна.

Ведь я здешний, светлый, умный.

Да, я знаю есть иное:

Смерть откроет дверь бесшумно:

А пока – чаруй земное![631]

Как-то трудно представить, что подобный стих написал «истинный революционер», вышедший недавно из тюрьмы и всецело посвятивший себя «делу социализма». Но таков был многогранный облик Луначарского, который признавался, что нередко стихи «толпятся, напирают» на него, что непонятно, «бог или демон» рождает их в темноте и что он хотел бы «захлопнуть как тюрьму» навязчивую «бездну грез»[632]. Отрывки из всех этих стихов Луначарского 1905–1906 гг. очень важны для понимания его характера и жизненного настроя, его целеустремленности и стойкости.

В молодости А.В. Луначарскому была присущ стиль «денди»

Попутно отметим, что еще одной малоизвестной чертой творческого таланта Луначарского была его страсть к переводам европейских поэтов. Еще в 1904 г. под псевдонимом А. Анютин он издал полный перевод «Фауста» австрийского поэта-романтика Николауса Ленау. А уже после революции отдельными изданиями в переводе Луначарского вышли две книги: К.Ф. Мейер, Лирика (Пг., 1920) и Александр Петефи. Избранные стихотворения (М. – Л., 1925), подготовленные задолго до этого. Неизданной до сих пор осталась главная «переводческая» работа Луначарского – перевод известной поэмы лауреата Нобелевской премии Карла Шпителлера «Олимпийская весна», который составил более пяти тысяч строк. С автором Луначарский был лично знаком и считал своим долгом донести до российских читателей его творчество. Кроме этих имен в переводах Луначарского, преимущественно с немецкого, можно найти в различных публикациях 1900–1930-х гг. стихи таких авторов, как Ф. Мистраль, Ф. Гельдерлин, Г. Гессе, А. Лихтенштейн, М. Брод, Л. Шарф, М. Буке.

«Замахивался» Луначарский и на У. Шекспира, причем весьма удачно, что может подтвердить, к примеру, переведенный им «Сонет LXVI»:

Устав от этого – о смерти я кричу.

Талант рождается позорным нищим,

Ничто красуется в блистательном жилище,

И верность отдана злосчастью-палачу…

В наморднике чиновничьем искусство,

И доктор Дурь – над гением патрон,

Зовется глупостью естественное чувство,

И Благ – рабом; и Гаду гнут поклон.

Устал я и хотел бы сна могилы,

Но как оставить мне тебя, мой милый[633].

Приведем теперь показательный, в духе любимого Луначарским романтизма, перевод стихотворения Фридриха Гельдерлина (1770–1843) «Середина жизни»:

В желтых цветах висит,

Пестрея шиповником,

В озере берег.

И милый лебедь,

Пьян поцелуем,

Голову клонит

В священно-трезвую воду.

Горе мне, горе, где же найду я

Горькой зимою цветы? Где найду

Солнечный луч

И тени земли?

Стены стоят

Хладны и немы.

Стонет ветер,

И дребезжат флюгера…

А вот перевод Луначарским стихотворения «Собачья песня» Шандора Петефи (1823–1849), сделанный им в 1930 г.:

День, как волчиха, сер,

И ветер воет зло,

Льет дождь, а вместе с тем

И снегу намело.

А нам-то что: лежим

В тепле у очага,

Куда толкнула нас

Хозяйская нога.

И сыты будем всласть:

Хозяин, да и гость,

Всего ведь не съедят —

Собакам бросят кость.

Конечно, иногда

Зловеще свистнет хлыст —

Ой, больно бьет он! – что ж,

Ведь пес не пессимист.

За гневом ласки ждем.

Вот кликнул нас наш бог, —

Как весело лизать

Хозяину сапог![634]

В 1908 г. в горьковском сборнике «Знание» (№ 24) были опубликованы переводы Луначарским двух поэм немецкого поэта Рихарда Демеля «Освобожденный Прометей» (не почерпнул ли отсюда автор идею своей будущей пьесы «Освобожденный Дон Кихот»?) и «Демон желаний». На фундаментальном сайте, посвященном Луначарскому, – http: //lunacharsky.newgod.su/ – высказана очень интересная идея, что, если поэмы Демеля, по признанию Луначарского, он публиковал под псевдонимом Н. Шрейтер, то, вероятное всего, и другие публикации этого времени под таким же именем могут принадлежать перу Луначарского, который почему-то не хотел раскрывать тогда своего авторства, публикуя стихи, вписывающиеся в полной мере в канву поэзии Серебряного века. Если это действительно так, размещенные на указанном сайте 36 стихотворений, опубликованных за подписью Н. Шрейтер в журнале «Русское богатство» с 1902 по 1911 г. и в том же сборнике «Знание» (1908. № 20), значительно дополняют «поэтический портрет» Луначарского, которому не чужды были и романтические описания природы, и