Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 109

– английский деятель культуры, депутат парламента, который приезжал в СССР для написания книги «Художественные сокровища Советской России». – С. Д.) посчитал своим долгом кроме выражения чрезвычайно лестного мнения своего о сохранении под руководством Советской власти наших историко-художественных достопримечательностей сделать об этом специальный доклад английскому парламенту. Действительно, охрана всего этого наследия царей щепетильна и безукоризненна».

Отвечая в статье на упреки «левацких» деятелей и обывательской массы об «охране памятников привольного житья и сверхбарских затей» крепостников, нарком отстаивал тезис о преобладании «строительных задач» над «стихийным революционным чувством разрушения», о выдвижении «на первый план организации разумной и прекрасной жизни». Сообщая о колоссальном потоке горожан в Петергоф, он отмечал, что туда их притягивают прежде всего «изумительные фонтаны»: «Каких огромных усилий, какой энергии стоило отстоять в тяжелейшие годы революционной борьбы в целости и сохранности все это громадное наследие! Было бы ужасно, если бы наше спокойное и победоносное время из ложно понятых начал экономии сломало то, что с такими усилиями удалось сохранить в самые горькие месяцы и годы».

Как видим, нарком выступал за сохранение «чудес прошлого». Обо всех пригородных дворцах Ленинграда он писал, что они привлекают к себе людей, потому что «грандиозны и в грандиозности своей художественно закончены. …Коммунистическая эпоха будет широко пользоваться наиболее совершенными образцами художественной обстановки лучших эпох прошлого как в разрезе общественном, так и в разрезе интимном»[551].

Тему охраны культурного наследия Луначарский развил после посещения им Новгорода в статье «Почему мы сохраняем церковные ценности», напечатанной 5 августа 1926 г. в той же «Красной газете». Именно в этой статье нарком, пораженный «уютной красотой» древнего города, «благолепием» и «вековым величием» новгородских церквей, в том числе Софийского собора, этого «огромного, молчаливого, думающего постоянную думу существа», постарался совместить воедино критику религии с обоснованием необходимости сохранения церковной старины. Он поставил вопрос: нужно ли хранить «дряхлеющие церкви», и сам на него ответил: «Конечно, не всякую старую церковь надо хранить. Есть церкви безликие, типовые, одна может заступить другую; но чем дальше в глубь веков, тем меньше доживших до нас церквей. Докатившись до XII и XIII веков, приходится считать их только единицами; типового здесь больше нет, здесь только уникумы, только незабываемые свидетели художественных и культурных чаяний и умений отдаленных предков. В веках более близких, среди более густого сонма храмов, выделяются те, на которых почила печать гения их строителей или расписавших их мастеров. Но ведь церковь есть храм богу ложному, ибо всякий бог давно уже в глазах победоносных передовых сил нашей страны – тяжелая, гнетущая людей ядовитая ложь… Да, пролетариат должен суметь покончить со всем безобразием прошлого, а красоту прошлого – там, где она есть, – уберечь»[552].

Напомним, что тогда шел 1926 г., до начала «Великого перелома», принесшего сносы тысяч церквей и распродажу культурного наследия, еще было несколько лет, и Луначарский мог еще утверждать, «что при огромной нашей стесненности мы великолепно, лучше, чем в самой Западной Европе, сохранили культурные ценности»[553]. Правда, поездка наркома в том же июне 1926 г. в Пушкиногорье могла опровергнуть такой благодушный вывод, когда нарком оказался на пепелище сгоревшего главного дома усадьбы и, по воспоминаниям Ф.Г. Волкова, подойдя «к разрушенной печи», попросил своего секретаря И.А. Саца «взять кусочек белого кафеля. Разрушенная усадьба поэта, по-видимому, расстроила его, и он присел отдохнуть пониже усадьбы на широком диване, сделанном из земли. Отсюда открывался чудесный вид на реку Сороть голубую, поля и леса… На вопрос Анатолия Васильевича: «Как же это так получилось, что была сожжена усадьба нашего великого писателя Пушкина?..» Произошла небольшая пауза, а затем кто-то сказал: «А к нам, товарищ народный комиссар, пришло из «волости» распоряжение – жечь все усадьбы»[554].

Как выяснилось, крестьяне имели в виду воззвание «Социалистическое отечество в опасности!» от 21 февраля 1918 г., которое было принято в условиях наступления немецких войск и содержало пункт: «Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные Советы под личной ответственностью их председателей»[555]. Этот «на скорую руку» составленный декрет, что признавал позднее Луначарский, и привел к уничтожению многих усадеб, в том числе блоковского Шахматова.

Картина, увиденная наркомом в Михайловском, подвигла его к постановке вопроса о необходимости перспективного восстановления усадьбы, а также о срочном укреплении стены, прилегающей к церкви, рядом с которой находится могила поэта: «Могила производит глубоко художественное впечатление. Не только не мешают ему две плиты, указывающие на место погребения очаровательной матери поэта и одного из Ганнибалов, но и надгробие какого-то архимандрита, похороненного рядом с Пушкиным; лучше оставить как оно есть (конечно, поддерживая в приличном виде), и, по возможности, ничего не менять во всем запечатленном историей облике этого торжественного места. Место это торжественное. И не только потому, что вы чувствуете здесь близость дорогого сотням миллионов ушедших, живущих и имеющих родиться людей – праха. Оно, как нельзя лучше, несет на себе маленький белый памятник величайшего из русских писателей»[556].

Луначарский красиво и романтично высказывался о великом русском поэте: «…Пушкин был русской весной, Пушкин был русским утром, Пушкин был русским Адамом. Что сделали в Италии Данте и Петрарка, во Франции – великаны XVII века, в Германии – Лессинг, Шиллер и Гёте, – то сделал для нас Пушкин»[557]. И Луначарский не мог не восхититься природой Пушкиногорья, представив себе «живого» Пушкина, гуляющего по просторам Михайловского.

Напомним, что заповедником Пушкиногорье было объявлено постановлением Совнаркома с подачи Луначарского еще 17 марта 1922 г., но оно требовало постоянного внимания Наркомпроса. После поездки в феврале 1927 г. Луначарский «обратился в Реввоенсовет с просьбой освободить бывший Святогорский монастырь, где находится могила Пушкина, от расквартированных в нем пунктов допризывной подготовки» и добился этого[558]. В 1936 г., уже после смерти наркома, в состав музея-заповедника были включены кроме Михайловского и Тригорского городище Воронич, Савкина Горка, усадьба Петровское и весь Святогорский монастырь. А главное здание усадьбы было восстановлено в 1937 г. к столетию поэта.

Любопытное свидетельство о том, как Луначарский отличал «дурман» религии от ценностей искусства религиозной тематики оставил известный антрепренер С.П. Дягилев, который услышал 21 мая 1927 г. во время заграничной встречи с наркомом такие слова: «Мы с русским искусством недавно одержали огромный успех в Вене. Я привез туда выставку старинных икон, и эта выставка произвела колоссальное впечатление». Далее Дягилев продолжал: «Когда я услышал… это сообщение из уст советского министра и официального безбожника, то тут уж я прямо не знал, куда деваться!»…

Одна из важных битв