Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 110

на поприще сбережения и умножения культурных ценностей с участием Луначарского разыгралась по поводу строительства нового здания библиотеки имени В.И. Ленина. Именно настойчивости Луначарского мы обязаны тому, что в итоге всех обсуждений и дебатов к исполнению был принят украсивший Москву проект известного ленинградского архитектора и художника В.А. Щуко (1878–1939), который получил международное признание еще до революции, а потом начал сотрудничество с новой властью. Конкурс был объявлен еще в 1927 г., но десятки проектов, предложенных преимущественно архитекторами «левацкого уклона» (в том числе 20 проектов представил ВХУТЕМАС), не удовлетворяли запросу на многофункциональное, созданное с учетом последних достижений библиотечного дела здание. В итоге Луначарский предложил проект Щуко и его постоянного соавтора В.Г. Гельфрейха, которые поначалу даже не участвовали в конкурсе. В письме директору библиотеки В.И. Невскому 6 марта 1929 г. Луначарский рекомендовал поручить проект Щуко, который сейчас не загружен и готов идти навстречу всем пожеланиям библиотеки: «Против нас будут все москвичи за то, что он ленинградец, и все лефы за то, что он не леф, но мне кажется надо быть решительными»[559]. Конечно же, нарком оказался прав.

В прессе начались нападки на Наркомпрос и Луначарского, тон которым задали в «Известиях» Р. Хигер и Ф. Рагинская. Нарком твердо отвечал: критики должны понять, что это «не только здание и не только фасад, это – огромный культурный центр, колоссальное маховое колесо для читателей», что здесь должны решать не эмоции и «архитектурная кружковщина», а функциональные требования к «комплексному обустройству библиотечного дела» с 8 тысячами работников, что никакого «игнорирования общественности» не было, что конкурс идет уже более двух лет. Он отверг обвинения, что принимаемый проект «идеологически не приемлем», что он якобы соответствует дореволюционным субъективным вкусам «отдельных меценатствующих товарищей», первым из которых имелся в виду сам нарком, и что в нем не учтены интересы «революционного молодняка» в архитектуре.

Библиотека имени В.И. Ленина – образец «высокого стиля» советской архитектуры, созданный при участии А.В. Луначарского

Луначарский доказывал, что здесь не помогут «кубы, параллелепипеды из стекла и бетона», заветы «буржуазного архитектора Корбюзье», что Маркс, Энгельс и Ленин не оставили «никаких эстетических канонов» для коммунистической архитектуры, что таковая вырастет только «в результате длительной, большой работы целых поколений» архитекторов, что проект Щуко, как ни один другой проект, поддается «таким переработкам и изменениям», которые требует библиотечная специфика. Луначарский вопрошал: «Что плохого в дореволюционных вкусах?» – и утверждал, что «революционные вкусы в искусстве мы не знаем и не будем знать, пока наш «молодняк» своими великими произведениями не воспитает этих вкусов»[560].

Отметим особо, что с помощью Невского, побывавшего в крупнейших библиотеках Берлина, Гамбурга, Лейпцига и других городов, Луначарский прекрасно изучил требования к современным библиотечным комплексам. Действительно, даже без нового здания библиотека имени Ленина обслуживала ежегодно более 1,1 млн читательских требований, тогда как в центральной библиотеке Берлина таких требований было 500 тысяч, а Парижа – 380 тысяч. В итоге коллегия Наркомпроса приняла 22 марта 1929 г. постановление поручить подготовку рабочего проекта нового здания библиотеки и последующее наблюдение за его строительством академику Щуко[561]. И хотя проект претерпевал изменения, прошел череду баталий и обсуждений, критики и доносов, он был все-таки реализован в конце 1930-х гг. уже после смерти архитектора, который неоднократно высказывал благодарность наркому за осуществленную поддержку.

Данная история показывает, что никаким «леваком» в искусстве Луначарский тогда не был, «грехи» увлечения футуризмом, за которые его критиковал когда-то Ленин, были давно изжиты, и он уже прочно стоял на позициях реализма, который займет господствующее положение в искусстве страны чуть позже, ближе к середине 1930-х годов. Об этом нарком заявлял прямо и неоднократно, как он это сделал, например, в июне 1929 г. в журнале «Красная панорама»: «В целом можно сказать, что в изобразительных искусствах идеологического порядка пролетариат еще долго будет предпочитать реализм всякому искусственному стилизаторству»[562].

Луначарский не очень жаловал в тот период явного лидера «левой архитектуры» того времени, знаменитого французского архитектора-модерниста Ле Корбюзье, который, почувствовав огромные перспективы своего участия в строительстве «гигантских» и «великих» строек коммунизма, пытался всеми силами навязать свои услуги Стране Советов и конкретно Луначарскому. Однажды в конце 1920-х гг. в Москве случилась показательная история, связанная с лекциями Ле Корбюзье. Найти переводчика, хорошо разбирающегося в архитектурных терминах, однажды накануне одной из лекций архитектора не удалось. В итоге к гостю прикомандировали молодого советского архитектора Андрея Бурова, который плохо знал французский, но все равно взялся за дело.

На лекции Ле Корбюзье в Политехническом музее присутствовали Сталин и Луначарский. Последний знал французский идеально и сильно удивлялся переводу Бурова. Сталин поинтересовался, в чем дело. Нарком ответил, что переводчик часто совсем не понимает французского коллегу, но не теряется и говорит от себя. Получаются каких-то два разных доклада! На это Сталин с улыбкой ответил: «По мне так доклад нашего архитектора гораздо толковее. Давайте отправим французика в почетный президиум. Чтобы не путал товарища Бурова. Пусть он со своим, пролетарским докладом выступает!» Так и сделали. Доклад «французского специалиста» прошел с большим успехом!

Последние «архитектурные битвы» наркома

Постепенно в стране в 1928–1929 гг. стали нарастать негативные тенденции в культурной политике страны, связанные с попытками властей пополнить фонд индустриализации за счет культурного наследия. На важном совещании Наркомторга и Наркомпроса об экспортно-антикварных ценностях в октябре 1928 г. прозвучало требование выделить на продажу содержимое Строгановского, Гатчинского и Павловского дворцов. Первые два музея, как писали в «Антиквариате», «нам может удастся продать в том виде, как есть, во всяком случае, вещи из Гатчины почти целиком должны пойти у нас в Америку»[563]. И это при том, что Строгановский дворец в 1918 г. был национализирован, превращен в «Народный дом-музей» и как кладовая уникальной коллекции картин, мебели и других предметов искусства, формировавшаяся на протяжении более полутора веков, являлся филиалом Эрмитажа и по всем понятиям был неприкосновенным. Луначарскому предстояло дать еще один бой, чуть ли не последний. Ему опять пришлось прибегнуть к помощи экспертов и искусствоведов, которые постарались в своих заключениях и записках оспорить продажу важных музейных ценностей.

Луначарскому 22 февраля 1929 г. поступило письмо из Главнауки Наркомпроса с сообщением, что это подразделение послало «недавно бумагу о прекращении переговоров по продаже Строгановского музея», однако из Наркомторга пришло известие, что «решением Политбюро Строгановский музей наравне с Гатчинским и Павловским дворцами включены в продажу». Руководство Главнауки просило уточнить Луначарского «верно ли это» и «возбудить ходатайство о пересмотре этого решения»: «Кто-то в свое время совершил неисправимую ошибку,