Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев Страница 108

и его секретарю Кауфману поставить вопрос об организационном слиянии двух комиссариатов. Этот вопрос был окончательно решен летом 1918 г., когда аппарат Комиссариата имуществ вошел в состав Наркомпроса, передав свои функции его отделу музеев и охраны памятников[544]. С этого времени Наркомпрос остался единственным ведомством в стране, отвечающим в целом за охрану культурного наследия.

Особо подчеркнем, что создание и развитие в стране в 1918–1920 гг. музейного дела постоянно наталкивалось на неимоверные трудности, связанные с условиями того времени. И мы должны не забывать о подвиге музейных работников на заре советской власти, не позволивших «разбазарить» национальные сокровища. Луначарский это прекрасно понимал, и он не раз отстаивал их интересы в различных ведомствах страны. В этом отношении самым показательным может быть письмо наркома Ленину, написанное в марте – апреле 1920 г. с криком о помощи служащим музеев, которые лишены «удовлетворительных пайков» из-за противодействия Наркомпрода и поэтому «разбегаются, уходят в деревню»: «Заменить их новыми лицами (а теперь вообще трудно найти рабочую силу) положительно невозможно… Если дело это пойдет так дальше, то в скором времени мы оставим совершенно незащищенным фронт этого многомиллиардного имущества, культурная ценность которого никакими, даже астрономическими, цифрами не может быть определена… Так как ответственность за все это гигантское имущество лежит на мне и на моих ближайших помощниках тт. Троцкой и Ятманове, то мы прямо заявляем, что не в состоянии нести на себе ответственность, если нам не пойдут в этом отношении навстречу»[545].

Обратим внимание, что Луначарский ничуть не боялся отстаивать тогда права «старослужащих» и говорил о «чуде» спасения ценностей в вихре революции. Об этом же самом он сообщал, например, и в своем докладе на III сессии ВЦИК VII созыва 26 сентября 1920 г.: «Я объездил много городов, и в каждом уездном городе я видел музеи, собранные при непосредственном участии крестьянского населения. За это время мы насобирали гигантское количество ценностей, Эрмитаж у нас увеличился в полтора раза… Иностранцы из буржуазии, когда видят нашу Гатчину и Детское Село, приходят прямо в изумление. Но вместе с тем я должен сказать, что нам необходимо обеспечить ударным пайком лиц, занятых охраной памятников искусства. Таких лиц насчитывается не больше 600. Если мы этого сейчас не сделаем, то мы потеряем неоценимые сокровища… Громадная масса барских усадеб в окрестностях Москвы превращена в образцовые музеи»[546].

На удивление именно в годы Гражданской войны, как писал Луначарский, в «бандитское и беспокойное время», закладывались основы музейного дела нашей страны, которые до сих пор признаются одними из самых впечатляющих во всем мире. Обратим внимание, что в первые годы советской власти почти не были зафиксированы примеры исчезновения, распродажи или гибели шедевров культуры и искусства из различных музеев страны. Увы, они участятся в 1927–1933 гг., когда Луначарскому придется еще раз проявить свои «донкихотовские качества».

Нарком постоянно во время исполнения своих обязанностей общался и не мог не общаться с архитекторами, защищая их интересы. Вот один из примеров этой защиты. 8 марта 1921 г. к Луначарскому обратился управделами Совнаркома Н.П. Горбунов, послав наркому список ученых с просьбой Ленина дать их характеристики. И уже на следующий день нарком прислал «отзыв о личных впечатлениях моих», упомянув и имена архитекторов: «Академики – Романов, Щуко, Фомин, Преображенский – более или менее выдающиеся (особенно Фомин) архитектора. Все остались служить у нас чуть не с первого дня революции. Очень симпатизируют лично мне: я и привлек их на работу»[547]. Показательно, что эти деятели не оказались впоследствии в списке высланных из страны представителей интеллигенции на «философских пароходах».

С начала 1924 г. главную роль в начавшемся переделе музейной собственности стало играть Бюро (Комиссия) по учету и реализации Госфондов, которое начало тогда еще не в широких масштабах распоряжаться предметами «немузейного значения». Примерно с 1925 г. в Госфонд начнут перемещаться из Эрмитажа, закрытых к тому времени Юсуповского и Шуваловского дворцов и особенно из пригородных дворцов Петербурга, которые только в 1926 г. выделили для продажи почти 150 тысяч своих экспонатов, огромное количество ценностей. Потом, в 1928–1929 гг., это работа через созданную контору «Антиквариат» расширится до зарубежного рынка и коснется уже настоящих шедевров музейного наследия страны, что вызовет еще большее противодействие Наркомпроса, которое станет одной из причин отставки Луначарского[548].

Ежедневная практическая деятельность наркома, в том числе в сфере сохранения архитектурного наследия, была налицо. Показательной оказалась в этом смысле поездка наркома в Кронштадт в июне 1926 г., где он ознакомился с состоянием Кронштадтского собора в величественном «псевдовизантийском стиле», который «постепенно разрушается». И Луначарский в статье о своей поездке четко утверждал, что «собор надо сохранить», ибо «прекрасных материалов и доброкачественного высокого мастерского труда вложено в него много и было бы больно видеть его разрушение». При этом нарком мечтал, что когда-нибудь мы «распишем кистью наших художников» купол собора, «на восходящих парусах изобразим моменты перехода старой отсталой религии к новому миросозерцанию, и в куполе создадим апофеоз человека, о котором говорили наши великие пророки и утописты, особенно Маркс и Ленин».

Что это, как не явное «богостроительство» и создание новой религии с пророками Марксом и Лениным в стенах православного собора? При этом Луначарский выступил и против призывов «снять» в Кронштадте памятник адмиралу Макарову: «…Думаем, не стоит, ведь сам Макаров был сыном боцмана, ученый, изобретатель, да и матросы его времени ничего плохого от него не видели. Пусть стоит»[549].

Вообще, двенадцатидневную командировку наркома на северо-запад страны в 1926 г. можно смело назвать «историческим вояжем», который заранее был заявлен в газетах: «…Нарком посетит новгородские так называемые «святыни», могилу Пушкина, осмотрит все памятники искусства в Кронштадте, Ораниенбауме, Мариенгофе, а также в Ленинграде, на месте разрешит вопрос о судьбе исторических комнат в Зимнем дворце»[550].

Шарж на А.В. Луначарского.

Художник Альберт Энгстрём. 1923 г.

А.В. Луначарский на трибуне.

Художник Ю.К. Арцыбушев

Главная цель поездки Луначарского была в выяснении нужд музеев и состоянии памятников старины. Так, в Ленинграде он осмотрел Эрмитаж, Зимний дворец, Русский музей, Петровский дворец и провел заседание Главнауки с определением первостепенных задач по сохранению культурного наследия. Своеобразным итогом поездки стала обширная статья наркома «Почему мы охраняем дворцы Романовых», опубликованная в середине июля в «Красной газете», прекрасно демонстрирующая отнюдь не «нигилистические», а «охранительные» усилия наркома и его обширные познания в сфере истории и архитектуры: «День 24 июня я провел в Петергофе и Гатчине. О посещении Петергофа я вынес самое благоприятное впечатление. Я не удивляюсь, что консервативный дипломат, знаток музейного дела, сэр Конвей (В.М. Конвей