Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин Страница 25

Мы с мамой встали в очередь и стояли, стояли, стояли…

До вечера стояли. Я раз пятьдесят в туалет сбегал…

Наконец мы зашли в кабинет и увидели сильно пожилую женщину. Она была уставшая и злая.

– Что у вас? – спросила.

Ну, мама рассказала что.

– Так это к урологу! – раздраженно врач говорит.

– Так мы были, не помогает, – мама отвечает. – Посоветовали к вам…

– Кто посоветовал? – злится психиатр. – Что я могу сделать? Как будто я не знаю, зачем вы пришли! Дурочку тут гоните!

– Какую дурочку? – мама удивленно спрашивает.

– Обычную дурочку! – кричит психиатр. – В армию чтоб не идти ему, – и на меня кивает, – хотите «белый билет» сделать! У меня таких – знаете сколько? Каждый второй!

– Но мы не врем… – тихо говорит мама.

Психиатр рукой махнула и говорит:

– Ну да. Вы не врете, они не врут, никто не врет… Только у всех это заканчивается одним и тем же: напишите такой диагноз, чтобы в армию не взяли!

– Да он правда больной… – мама уже чуть не плачет.

Тут даже я не выдержал:

– Да я правда больной!

Психиатр прямо аж взвилась:

– Ага! Вот ты и попался! Если бы ты был по-настоящему больной, ты бы этого не признал! Настоящие больные думают, что они здоровы! И нечего мне тут!

В общем, вышли мы с мамой из этого психдиспансера, мама плакала, а я думал, что делать. Вспомнил, как Арина Марковна говорила – мол, у нее много врачей знакомых.

И на следующий день подошел к ней. Только я не знал, как спросить про психиатра. Потому что про психиатра еще стыдней, чем про уролога…

Арина Марковна говорит:

– Садись, Костя. У меня как раз последний урок был. Чай будешь?

Ну, я сел. Она мне чаю налила.

И говорит: рассказывай.

Ну, я сначала молчал-молчал, а потом р-раз – и рассказал! Сам не знаю, как смог. Наверное, замучился все в себе держать.

Тем более я видел, что Арина Марковна за меня переживает, и хочет помочь, и вообще очень добрая, и никому не расскажет.

И я прямо все ей рассказал. Как ехал со «Струнами Севера» в столицу, и как мы там в музей ходили, где был бобер, и я удивился, что он большой, оказывается. И как мы там в общаге жили, и что произошло ночью… Я видел, что Арина Марковна не очень понимает, из-за чего, собственно, я так испугался, и я все пытался ей объяснить, и толком не мог, но все говорил и говорил, прямо выплескивалось это из меня, будто она не учитель, а психиатр, только не такой, как в диспансере, не та злая тетка, а – хороший… Понимаете, они пришли…

Они пришли и что-то странно бормотали,

И как-то странно смеялись,

И их глаза были страшными и стеклянными,

И они мазали все зубной пастой —

Стены и пол, и даже, кажется, потолок,

Хотя как они до него добрались-то?

Но мне же это не приснилось.

Тебе точно не приснилось? —

Арина Марковна спросила.

Но нет, я это видел.

Они мазали домриста, всего измазали,

И всю его кровать,

И меня собирались измазать,

Но я вскочил, вырвался от них

И убежал в туалет.

И просидел там на холодном подоконнике

Всю ночь.

Но меня не продуло,

Уролог сказал, все анализы в норме.

И таблетки не помогают, и свечи тоже.

И тогда маме подсказали, что это психика

И что надо найти хорошего психиатра,

А где у нас в городе такой?

Мы пошли с мамой в психдиспансер,

Там на нас наорали.

Может, вы знаете, Арина Марковна,

Вы говорили, у вас много знакомых врачей.

Арина Марковна очень жалостно на меня смотрела, потом сказала наконец:

– Бедный мальчик. Такой чувствительный. Тяжело тебе будет жить.

Прямо как мама!

– Мне уже тяжело, – отвечаю.

– Да, конечно, – согласилась Арина Марковна. Подумала минутку и говорит:

– Знаешь, есть у меня один врач знакомый. Он, правда, психотерапевт, не психиатр… Но это не так важно, думаю, в данном случае. Я ему вечером позвоню, вкратце обрисую ситуацию, уверена, он тебя примет. И обязательно поможет! Держись, Костя. Ты очень хороший.

Ну, спасибо, думаю. Что мне толку с того, что я хороший, если такая фигня со мной происходит? Вечером Арина Марковна скинула мне СМС с телефоном врача.

Мы с мамой пошли к этому врачу, у него был частный кабинет какой-то. Добрый такой мужчина, спокойный. Не то что тетка в диспансере.

Он маму сразу попросил из кабинета выйти.

Мама вышла, и он на меня смотрел пристально так, а я голову опустил. Потому что я и так не могу, когда в глаза смотрят, а когда еще и врач, еще и психиатр, или как его, психотерапевт, путаю их, – так вообще.

Наконец говорит: рассказывай.

Ну я ему и выложил то же, что Арине Марковне. С одной стороны, тяжело было рассказывать, с другой – опять такое прямо облегчение… Это вообще очень облегчает, когда держишь-держишь в себе и не можешь рассказать, а потом вдруг р-раз – и можешь, и уже даже неважно, как воспримут, главное, это больше – не в тебе. Ну и все-таки – врач. Учительнице, даже хорошей, как Арина Марковна, стыдно рассказывать: говоришь – и чувствуешь себя идиотом, у которого неизвестно с чего такая ерунда. А врач – это другое. Тем более когда не орет.

И врач молчал и слушал.

А потом спрашивает:

– Скажи, такой… интимный вопрос… А девушка у тебя есть?

– Нет, – говорю.

То есть Снежана, конечно, есть, но она же не моя девушка, она просто девушка. Просто дружим. Хоть я ее и люблю.

– Но кто-то нравится, может?

– Ну да… – говорю.

– Расскажи, – мягко просит врач.

Я тогда рассказал про Снежану. Как мы с ней играем в оркестре, балалайки секунды… Сперва тоже стеснялся рассказывать, но врач молчал и слушал очень участливо, мне казалось… И я постепенно все смелел… И рассказал, какая она хорошая, тоже маленькая и в очках, и как она плохо видит ноты, и я ей подвинул однажды пюпитр