Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин Страница 26

и все ноты поронял… А потом мы стали с ней общаться, и вот я ее провожаю до остановки, мы с ней сидим в «Чародейке»… хотя давно уж не сидим: мне ни до «Чародейки», ни до чего теперь с моим мочевым пузырем… Репетиции, концерты – все это теперь только лишние мучения… А Снежана… Она смотрит на меня тревожно, но я не могу ей рассказать, что со мной, это ведь стыдно! Она не понимает, почему я ее больше не провожаю до остановки и не сижу с ней в кафе.

Однажды она написала мне, прямо ночью:

«Костя, что с тобой?»

И я ответил: «Ничего». А что еще ответить? Не рассказывать же.

Хотя мне тогда очень хотелось ей все рассказать, но я боялся, что после этого она перестанет со мной общаться. Ведь когда постоянно бегаешь в туалет – это стыдно и смешно даже. Для окружающих смешно, конечно…

Но иногда, особенно ночью, когда я в очередной раз вскакиваю в туалет и вижу, что Снежана – онлайн, мне так хочется ей написать, рассказать обо всем и признаться в том, как у меня приятно кружится голова, когда она рядом в оркестре или когда мы рядом на остановке.

И какая она милая, и как классно щурится, и как я до сих пор помню ее тонкие мягкие пальцы, которые она мне протянула, когда узнала, что мои родители тоже в разводе: «Дай руку, брат!»

Брат…

Да, я готов быть братом, только братом,

Лишь бы быть рядом с тобой,

Лишь бы всегда слышать твой голос и смех,

И эти скрипки слышать в голове,

Всегда украдкой смотреть на тебя,

Когда ты отворачиваешься,

Потому что я не могу смотреть в глаза,

Никому не могу смотреть в глаза,

А тебе особенно,

Снежана, Снежана.

Почему мне так плохо?

Почему у меня всё наперекосяк?

И сам я весь наперекосяк,

А теперь особенно.

И я никому не нужен такой,

И тебе не буду нужен,

Скоро ты перестанешь меня замечать,

Тем более вокруг столько нормальных пацанов,

Таких, как Жмакин и Малюк.

Они, правда, ненормальные,

Но всяко лучше меня…

Знаешь, как я люблю тебя?

Как будто ты одна в этом мире.

Ты одна – живая,

А все вокруг – куклы.

И Пьеро, и я, и они,

А ты – живая.

Знаешь, как я люблю тебя!

А ты уезжаешь.

Ты уезжаешь в другую страну.

Навсегда.

От всего этого

Надо уезжать,

Твоя мама права,

Но как я буду без тебя?

Как я буду без тебя?

Как я буду без?

Как я буду?

Как я?

Как?

В общем, все это я врачу рассказывал, рассказывал, а он слушал, слушал. А потом и говорит:

– Я тебе выпишу кое-что… Только имей в виду, препараты вызывают седативный эффект… Спать будет хотеться… Да и вообще в твоем состоянии в школу ходить, еще куда-то – лучше не надо бы. Отдохнуть тебе надо, и от школы, и от оркестра твоего. Я справку напишу, покажешь учителю. Будем считать – это такой длинный больничный у тебя будет.

В общем, перевели меня типа на домашнее обучение. И в оркестр я больше не ходил. Пил таблетки, спал по полдня… От мочевого пузыря и эти таблетки не помогали, но мне в целом стало как-то пофиг. Может, в этом и есть смысл таких таблеток?

Мама нервничала из-за меня и все писала сценарий для мэра:

Наш город, хоть на краешке земли,

Хоть день да ночь – морозы да метели,

Но с мэром – все, чего б ни захотели,

Свершим, и от Большой земли вдали!

– Тьфу, – снова плевалась мама и все-таки писала.

И папа звонил, тревожился тоже. Часто он был выпивший, рыдал «бегемотом» и причитал, что я – Костенька и любимый сынок, а он гад и меня бросил, но так-то не бросил, и всегда со мной, и я могу к нему обращаться – правда, чем он может помочь, нищий артист-неудачник, и все в таком духе…

Приходил и Степа, конечно. Переживал тоже за меня. Настоящий друг. Но мне было так плохо, что даже он стал меня тяготить. Особенно когда снова принимался рассказывать, что видел Сивую Маску. И что Сивая Маска мне точно поможет. Ага. Щас.

15

И Снежана писала, конечно. Я очень скучал по ней, но не знал, что отвечать на ее «как дела?». Хуже нет, когда тебя спрашивают «как дела», а тебе нечего ответить. Ну, плохо дела. Но ты понимаешь, что человек ничем не сможет помочь, так чего зря жаловаться?..

А потом наступил май.

И позвонил Игорь Николаич. И спросил:

– Ну как ты, больной? У нас же отчетный концерт в парке. Может, выступишь по старой памяти? Партии-то все помнишь, наверное?

– Не знаю, – говорю.

– Подумай. Без тебя никак.

Ага, думаю. Конечно. Просто Игорь Николаич – хороший человек и хочет поддержать. А так-то на фиг я им сдался. Подумаешь – одной балалайкой секундой больше, одной меньше… Тем более там эти Жмакин и Малюк, век бы их не видать… Хотя – там же и Снежана. А она совсем скоро уедет. И надо хотя бы попрощаться. Только я не знал, как буду себя чувствовать, когда буду прощаться. Вдруг совсем грустно станет. И в туалет, опять же, надо будет все время. Как играть? И как прощаться? И как жить вообще?

Я к тому же в постоянном тумане от этих успокоительных таблеток…

Мама сказала:

– Конечно, иди выступай! Нельзя, чтобы тебя забывали.

Почему нельзя? Ну забудут и забудут.

– Тебе же совсем скоро поступать, – напомнила мама.

А я не понимал, как поступать. Как вообще учиться. Когда все время в туалет надо. И при этом еще – в тумане…

Но мне очень, очень хотелось увидеть Снежану.

И я перед сном спросил у Пьеро:

– Что делать-то?

Пьеро медленно повернул голову, белое, напудренное лицо с черными глазами. Приподнял руку – сам, вместе со своими нитками, и рука его опустилась мне на голову.

Пьеро молча гладил меня по голове.

И в