От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 73

Молча допили пиво, возбуждение спало, и Глаголев закончил рассказ о знаменательной коллегии Госплана.

Приглашённый на коллегию вице-президент АН Федосеев отмалчивался, зато чародей мысли директор Института экономики Капустин божбой уверял за СОФЭ, порой вызывая ироничные реплики. Разговор шёл по существу, ибо в том открытом столкновении экономических идей, внешне далёких от политики, судьбоносно решалось будущее страны.

Дискуссия завершилась однозначно в пользу АСПР – все понимали, что за этой аббревиатурой стоит косыгинская реформа. Никакого ответа газете «Правда» Байбаков не дал. А вскоре журнал «Плановое хозяйство» первым из отраслевых был награждён «Трудовым красным знаменем». Глаголеву дали «Мальчика и девочку», как называли в обиходе орден «Знак почёта», велели редактировать «Избранное» Предсовмина Косыгина и – с Богом по всем карьерным дорогам.

Поздно вечером, почти ночью, вкратце пометив всё это на левой стороне листа, на правой стороне Алексей чиркнул:

«В кулуарах гранд-заседания применительно к СОФЭ звучало слово «порча».

Но особенно поразило Журбу то, о чём он в «сценарии» писать не стал. После исторической коллегии Госплана в западной прессе поднялся великий шум о борьбе либералов и консерваторов в советском правительстве. Семьдесят третий год! Ни Горбачёва, ни Лигачёва, ни Яковлева, ни перестройщиков – никого и в помине не было. А драка уже пошла. Господи, как же глубоки корни распада СССР!

Впрочем, нет, кое-кто уже был.

30

С Мартыном Кондрат перезванивался раз в месяц, чуть ли не по часу висели на проводе, хотя бывали и долгие паузы. «Прагу» они давно не брали, по молчаливой унии соглашаясь, что она им теперь не по карману. Но когда Кедрова пригрели в МОСТе, он начал нажимать по части очной беседы.

Мартын отнекивался: то бронхитит, то дочь подбросила внука, то на работе хлопоты, то кости ломит. А Кондрат не спешил сказать про новую службу, разговор не телефонный, при таких новостях нужно друг другу в глаза смотреть. Он понимал, что причина отговорок – в стыдной малоденежности давнего приятеля, а Глеб, в свою очередь, недоумевал, чего это Кондрат вдруг расхрабрился. Но ни тот, ни другой о своих гаданиях ни слова.

Наконец Мартын не выдержал:

– Слушай, герой! Меня Наташа поедом ест, так по тебе соскучилась. Давай выберем воскресенье, и закатишься к нам в гости. Оно и правда, мы с тобой по срокам, считай, целую войну не виделись, 1418 дней… Нет, не считал, но чуйствую. Значит, назначаем дату – и в бой.

Жил Мартын в Бескудниках, в небольшой двухкомнатной квартирке, куда перебрался с женой, уступив сталинские хоромы дочери, – у неё двое разнополых детей подрастают. И счёл нужным предупредить:

– В воскресенье за тобой машину прислать не могу. А такси за мой счёт, без такси в нашу даль не доберёшься. – Прикрикнул: – И не ерепенься. Знаю тебя!

Кондрат заранее попросил Ульяну купить хороших продуктов, да чтобы упаковали в нарядную корзину, и Дмитрий отвёз его по нужному адресу. Среди лета явился к Мартыну, словно Дед Мороз с подарками, скомандовал:

– Вот что, герой, меня взяли на солидную службу, всё скажу за столом. Пусть Наташа займётся этой снедью. – Передразнил: – И не ерепенься, знаю я тебя… Ну-ка, давай обнимемся по-солдатски, целую войну, говоришь, не виделись. Чего остолбенел?

Молча Глеб слушал лишь первые три минуты, потом стал перебивать:

– Я Бобкова недавно видел! Раньше с ним пересекаться не доводилось, нами другое управление занималось. Помню, ты сказывал, что куда-то под Ельню с ним ездил, где мы с Наташей войну начинали.

– Не под Ельню, а в саму Ельню, из Спас-Деменска мы через Смоленскую землю возвращались.

– А я уже года три там не был…

– Не три, а четыре, – поправила Наташа. – Целую войну. Он до сих пор время войной мерит. Да и сейчас как на войне. Иной раз приедет вечером хмур-зол и давай какую-то компанию авантюристов по матери крыть, да так, что хоть святых выноси. Аж трясёт его, кусок хлеба в рот нейдёт. А третьего дня от «Апокрифа» Ерофеева весь вечер плевался.

– Я этого антисемита не смотрю, – поджал губы Кондрат. – Он мне неинтересен. А вот кого ты материшь, мне знать важно. Я в частной лавочке работаю, вроде бы на покое. А твои дела как были государственными, такими и остались. Завхоза за промахи крыть не будешь, не твой уровень. Из мухи мамонта не раздуешь. Кто у тебя на верхах в недругах? Какая компания авантюристов? О чём скрип?

– Э-эх, Кондрат, враги засели в хате, тут двумя словами не обойдёшься, история длинная. Ты лучше вот что скажи… Мой Краснопевцев до сих пор мается, что жена бросила. Если б знал, что она с сыном моего ближайшего друга спуталась…

– Аккуратнее, Глеб. Не спуталась.

– О-о, ты иначе запел. Что, приличная женщина оказалась? Я тебе говорил, дама неглупая, себе цену знает. Помню, про таких в Ростове баяли: у хорошей бабы самовар блестит.

– Не поверишь, но я её первый раз увидел у Бобкова, она у него работает.

– Да ну-у?.. Тогда всё ясно. Кстати, Краснопевцев однажды ко мне на Клязьму с сынишкой прикатил, она их общениям не препятствует. Выходит, я с твоим сводным внуком знаком, хотя не помню, как звать.

– Жизнь потихоньку устаканилась. С Варей, бывшей невесткой, после усыновления Никитки никаких боестолкновений. Бабушка Зина без ума от счастья. По работе мне в государственные дела лезть не приходится, по этой части мы с Филиппом – словно пикейные жилеты, обсуждаем свежие назначения, газетно-телевизионные сплетни, кости кое-кому перемываем, только и всего. Кучность боя низкая. Какой с нас спрос! Но душа-то саднит, я же чувствую общий непорядок. Заряди-ка мне, Глеб, твою длинную историю. Раньше я тебя внутренними смыслами потчевал, теперь ты меня на этот счёт просвети. Что со сдерживанием? На сколько можно продлить регламенты?

– Давай сначала выпьем, ещё нальём и снова выпьем. Без этого я про наш экономический бардак говорить не могу. Дело не в том, что полигон Тюра-Там от нас ушёл, ракетный арсенал, он же не сам по себе. Мужики на заводах линию обороны держат, засели в окопах, на засечной черте приватизацию оборонки тормозят. Но мне-то известно, что на них вот-вот танки пустят. А уж мы с тобой, прокопчённые окопники, знаем, что значит пустить на окопы танки. Я под танком лежал. Страшно, Кондрат. Грохот, земля дрожит, света белого не видно. Ни о чём не думаешь, ни мать, ни Бога не поминаешь, словно башку отшибло. – Вдруг