От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 44

Земля обезлюдела.

О концепции сселения, которая внушила властям ложные иллюзии и быстро захлебнулась, но успела нанести жесточайший удар по деревне, – по русскому Нечерноземью особо! – поспешили поскорее забыть.

Понятно, сама Заславская не принимала решений о ликвидации малых деревень, всё обстояло иначе. У неё был свой репертуар научных услуг для верхних этажей власти, и она элегантно подсунула вождям идею, с виду сулившую, как минимум, удвоить сельские итоги. Идею предвзятую, негодную, не берущую в расчёт горизонты русской жизни, замкнутую только на эффективности, – плевать на народные настроения и традиции. А что наверху клюнули на заманчивую наживку – это, простите, проблема властей и вождей, это не должно бросать тень на репутацию учёного. Скорее наоборот, умение красиво, без внешнего подобострастия «крутить роман» с верховной властью ценили на Старой площади особо – служанка режима в платье первой фрейлины. И в годы перестройки неуёмная Татьяна Ивановна Заславская, уже в ранге академика, ловко повторила прежний манёвр, на сей раз подольстилась с идеей социального управления обществом – столь же однобокой, непродуманной и подобострастной, как было с селением неперспективных деревень, зато сполна отвечавшей замыслам «архитекторов». И демократическая пресса мигом вознесла её в статус ярчайшей звезды на небосклоне общественного мнения, ввела в храм новой интеллектуальной элиты через пропилеи. Она стала главным научным авторитетом перестройки.

Однако, времена-то обличительные. И вдруг появляется статья о её былом, скрытом за дымкой лет подвиге на ниве сселения, а на деле – погубления русской деревни. Разом проснулась ожоговая народная память о тех горьких годах, возмущению предела не было.

Но что в ответ? Демократическая медийная армада открыла огонь из главных калибров. Такой политический визг поднялся, что святых выноси. Только-только угомонился народ после скандальных самиздатовских писем о её художествах, а тут снова каша вокруг Заславской заварилась. Конечно, Карякину было уже не до «Иного не дано».

Всполошилась и сама Татьяна Ивановна. На следующий день прислала главреду тысячесловную грозную телеграмму, дав волю языку на манер начальника местной кустарной промышленности Бывалова из фильма «Волга-Волга»: «Статью, клеветнически характеризующую мою научную деятельность, рассматриваю как кампанию по дискредитации моего научного политического и нравственного лица в глазах широкого круга трудящихся». Потом последовала не менее образная по стилю «телега» о десяти страницах в идеологический отдел ЦК КПСС – про публикацию, «носящую явно клеветнический характер и имеющей целью скомпрометировать меня как учёного, общественного деятеля перестройки и человека, что ставит меня перед вопросом обращения в народный суд с иском к газете».

Егор Яковлев срочно собрал в тесном кабинете на Пушкинской площади свой узкий круг – тех, кому не надо ничего объяснять, кто всё понимает правильно и с полуслова. Как рассказывал потом Отто Лацис, они шумливо, порой на крике обкашляли ситуацию и постановили разоблачить клевету, круто разделавшись с авторами компромата. Непосредственно на сходке Ульяна Пименова не присутствовала, но Егор вызвал её сразу после совещания. «Как у Некрасова, вчерашний день, часу в шестом» – балагурила она. И поручил поднять на ноги всех знакомых из демократических СМИ. Со дня на день от Татьяны Ивановны потоком начнут поступать опровержения, и надо умело «раскидать» их по газетам-журналам, чтобы провести мощную кампанию по дискредитации врагов перестройки, непристойно очернивших академика Заславскую.

Собираясь в Кузьминки, Ульяна захватила с собой хозяйственную сумку с кастрюлькой, полной мясных блинчиков собственного приготовления, с баночкой сметаны и большим термосом крепкого чая, – Димка вечно не успевает пообедать, а квартира не жилая, здесь и заварки не найдёшь. Домовито, уютно накрыла стол на махонькой кухоньке и принялась рассказывать:

– С Заславской я только по телефону разговаривала, пожалуй, раз десять. Встречаться почему-то не жаждет. Женщина, конечно, умная, склад ума государственный, но я бы о ней так сказала: тёртая тётка. Написала огромную жалобу в ЦК, на её основе подготовила несколько статей. Но не своих.

– Конечно, у нас тут не ресторан с музыкой, но блинчики изумительные. – Дмитрий уплетал за обе щёки. – Кстати, слышала новый перестроечный лозунг? «Даёшь в колбасу мясо!» Твои с мясом настоящим, хорошо кушаются, ёлки зелёные.

– Кушают только свиньи, а люди едят.

– О-о, ты у нас языковый радикал.

– Хватит, не перебивай. Но быстроедением не увлекайся, вредно. И глазами куда не надо не скользи, не фривольничай, понял? Причеши вихры и слушай. Сначала давай с Заславской разберёмся, мне про неё кое-что на ум не идёт. В общем, обзвонила она когорту известных тебе политических академиков, начиная с Шаталина, и прислала Егору список – восемь человек. Как говорится, групповое соитие замышляет. Теперь мне надо всех объехать и заполучить подписи. О публикации я уже договорилась – в «Совкультуре». Заказные статьи в «Огоньке», в «Известиях». У неё целый план: послала грозное письмо в «Московскую правду» с требованием опубликовать опровержение за её именем и угрозой подачи в суд. Но мне сказала, что писать опровержение не будет, а после публикации статьи академиков просто сошлётся на неё. В общем, дама изощрённая, это чувствуется.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу одного: чтобы ты полностью был в курсе дела. Не повредит. Думаю, рыльце у неё в пушку, ни в какой суд она подавать не будет, просто пугает. Сам подумай: за своей подписью публично ни слова о неперспективных деревнях молвить не хочет, на эту тему только эпистолярный жанр у неё в ходу. Я предложила интервью организовать в центральной печати, чтобы дать отпор клеветникам, а она – нет, не надо. За кулисами прячется. Но сопротивляется яростно, хочет компромат задавить на корню, видимо, опасается чего-то.

Кедрову не хотелось полемизировать с Ульяной. В очередной раз он осознавал, что она права, и был благодарен за то, что не жмёт, не кладёт на лопатки, не торжествует, не упивается неотразимостью своих аргументов, а наоборот, как бы считает себя виноватой, – извини, мол, сама огорчена, но что поделаешь? Постепенно начинало проясняться, что различие в их умонастроениях не только не мешает душевному влечению, а зачастую помогает лучше постичь суть дела, и это общее стремление сплачивает. Дмитрий, бесповоротно укрепившийся в новых семейных планах, чувствовал, что не только не ошибся, но более того… Вдобавок Уля не нажимала, не увлекалась обсуждением личных перипетий, по договорённости оба терпеливо ждали, когда Никита Дмитриевич Кедров, уже вышедший из грудного возраста, начнёт передвигаться самостоятельно.

Впрочем, была у них ещё одна причина для душевных радостей. Ульяна считала, что после трёх лет жизни с Краснопевцевым не вправе претендовать на его квартиру, она изначально готовилась забрать сына и вместе с новым мужем переехать в съёмную квартирку, – конечно, не такую убогую, как в Кузьминках. Они и здесь думали дружно, без разлада духа и плоти, квартирный вопрос их не испортил. И вдруг,