От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 29

– В двух словах, о чём речь?

– Татьяна Ивановна – женщина отважная, вызвала огонь на себя. Первой провозгласила, что на смену классам по Марксу идут слои населения. – Скаламбурил: – По существу, меняем классовый подход на кассовый. Пролетариат давно расслоился, перестал быть движущей силой.

Кедров знал об этой концепции. Заславская, которая часто давала интервью и писала уйму газетных статей, не раз касалась запретной пролетарской темы. Сначала осторожно, туманно, потом смелее, откровеннее. Судя по словам Карякина, в сборнике, где с манифестами выступила маститая верхушка прорабов перестройки, она, видимо, зашла с козырного туза и поставила крест на «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», обнулив идейную основу ленинизма. Лихо!

Дмитрий понимал, как непросто в рамках Института рабочего движения организовать пышные похороны пролетарской диктатуры. Попытался ускользнуть:

– Заславская, как ты помнишь, как раз перед перестройкой писала, что ослеплена величием марксовой мысли в «Капитале».

– Ну и что?

– Мне кажется, сначала надо отработать аргументы для её «квантового скачка». Задача непростая, представляется, лучше идти от полифоничности мнений и сначала вбросить «слои» Заславской наряду с классами, как одну из свежих идей, а потом раскрутить её через СМИ. Может быть, срочно провести научную конференцию?

– Какую конференцию, Дима! Какие аргументы! Не тарахти. Заславская – выдающийся социолог и экономист, почётный доктор Джорджтаунского университета! Великие умы имеют право на прозрение. Не надрывай память, гляди вперёд, а не оглядывайся. Татьяна Ивановна стала научным лидером перестройки. Новые времена – новые песни. Кроме того, надо действовать срочно. А во-вторых… Ты же читал «Преступление и наказание».

– По Достоевскому ты у нас главный.

– А если я главный, то устами Великого Инквизитора приказываю: «Да сгинет истина, если от этого люди станут счастливее». Ты понял смысл событий? Марксизм одряхлел… И давай-ка без карамазовского бунта разума.

Не понять Карякина было невозможно. Но младший Кедров не до конца освоился в новой для него среде идеологов перестройки, где доблестью считались инквизиторское лицемерие и официальная ложь, где цель оправдывала средства. В его душе всё ещё копошились ненужные представления о верховенстве научной истины, ещё не угасли в нём шевеления духа, отторгавшие цинизм. Однако Карякин поставил вопрос столь жёстко, что было ясно: на сей раз «или – или». Или «да сгинет истина», или «бери шинель, иди домой», «давай, до свидания» и прочие расхожие прощальные приговорки. Чаемые вегетарианские времена светлой демократии заканчивались, не начавшись.

Дмитрий отшутился:

– Будет, как изволите хотеть… Кстати, ты не забыл, что завтра в институте присутственный день?

Но расставаться с упованиями больно, не каждому дано справиться с умственно-душевной болью без наркоза. И, распрощавшись с Карякиным, Дмитрий припарковался за углом – там, на небольшой площадке у местного магазинчика, торчала блекло-голубая будка телефона-автомата.

– Уля, еду из Переделкина, жажду пообщаться. Это счастье, что ты дома.

Они договорились встретиться в маленькой кафешке на Маросейке, которую облюбовали для свиданий, и Дмитрий, пока добирался до центра города, сосредоточенно оттачивал суть своих душевных переживаний, чтобы вместе обмозговать карякинское «или-или», которое на деле звучало как «быть или не быть». Откровенно говоря, он не сомневался, что поддержку получит не Гамлет, а Великий Инквизитор, ибо Ульяна страдала аллергией на КПСС, и её мнение Дмитрию было нужно лишь для самооправдания – тот самый наркоз, снимающий душевную боль. Впрочем, Уля поможет и укрепиться в решимости, женская ласка вдохновляет.

Однако произошло нечто странное. Выслушав его, Ульяна долго молчала, глядя куда-то мимо Дмитрия, потом погладила его по тыльной стороне ладони, сказала:

– Димка, мы с тобой подошли к развилке, на которой судьбу выбирают. Вопрос много серьёзнее, чем ты думаешь, он не только тебя касается, но и меня. – Помолчала. – Знаешь, не место здесь для таких разговоров. Плюнь на все дела, и давай смотаемся в Кузьминки.

В Кузьминках, в пасмурной глубине старых пятиэтажных кварталов, поодаль от метро, Ульяна сняла для них маленькую квартирку с тощей обстановкой. Улучив время, безопасное с точки зрения семейных подозрений, бывали они там нечасто, зато, по известному мужскому присловью, отрывались по полной. Ему тридцать шесть, ей тридцать – самый возраст для лукавых амуров. Именно так Дмитрий поначалу и воспринимал их отношения, стремительно завязавшиеся в бешеной съездовской суете-кутерьме.

Стройная, с талией «восьмёрка», щедрой косметикой на смуглом лице, Ульяна привлекала своей энергией, общительностью и острым языком. Комбинация обстоятельств сложилась так, что межрегионалы самостийно считали её чуть ли не своим негласным пресс-секретарём. Аккредитовали Пименову через «Науку и жизнь», где она раньше работала, а этот журнал был тесно связан с избиркомом научных обществ, который без всенародных выборов открыл Заславской, Шмелёву, другим прорабам «заднюю калитку» в нардепы. Кто-то из прежних знакомых уведомил Ульяну о первой неформальной сходке боевого костяка оппозиционных депутатов, она почтила её своим присутствием и стала своей.

С этого и началась её бурная съездовская мельтешня. Пропуска в зал у Пименовой не было, она день-деньской крутилась в кулуарах, обрастая десятками новых знакомств в среде людей со светлыми лицами, глубоко внедряясь в журналистскую среду. На правах своего человека иногда прилипала к тайной группе мозгового штурма, которую сколотил Егор Яковлев, и однажды, когда, согласовав позиции, депутаты умчались в зал, Кедров остался с Пименовой наедине. А тут уж понятно, – слово за слово. Причем, – это Дмитрий помнил очень хорошо, – не он Улю закадрил, а она его. Сначала задержала каким-то пустым трёпом, потом, продолжая витийствовать, сопроводила по эскалаторам до балкона. Ну и пошло-поехало: люди взрослые, каждодневные общения быстро переросли в адюльтер. Она лидировала, а ему-то чего сопротивляться? Женщина красивая, неглупая, с ней, помимо прочего, и поговорить приятно.

Но неуловимо для Кедрова их отношения начали быстро меняться. Съезд завершился, а встречи не стали реже. Теперь уже он звонил ей по нескольку раз на день, а она говорила, что безвылазно сидит дома именно потому, что ждёт его звонков. После съезда Егор Яковлев предложил Ульяне работу в «Московских новостях», однако, к удивлению Дмитрия, она отказалась, предпочтя остаться фрилансером – новое словечко, только что замелькавшее в продвинутых кругах. Свободного времени у неё было с избытком, жила она не на гонорарах, не надрывалась в поисках заработка. И их встречи стали длительными, превращаясь – опять-таки, помимо прочего – в неиссякаемые и привлекательные для Дмитрия обсуждения перестроечных перипетий.

Однажды, когда он вслух высказался об этой странной метаморфозе, Ульяна обняла его, звонко засмеялась:

– Дорогой мой, если душой не зацепишь, телом долго не удержишь.

И она зацепила. Он увлечённо рассказывал ей о своих институтских делах, встречая интерес и полное понимание, удивляясь тому, как