От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 28

с барабанным боем шествовали кришнаиты в причудливых восточных одеяниях. Телесеансы внушений Чумка и Кашпировского вводили в экстаз. Чуть ли не в каждом доме появились трёхлитровые банки водопроводной воды, после «зарядки» от телевизионных гуру обладавшей волшебными свойствами. Всё, что вчера было нельзя, вдруг стало льзя. Этот хлам с блошиного рынка, это всеобщее безумное грязепомазание безжалостно прославляло телевидение. Всесветный шабаш с разгулом пошлятины обрушился на психику людей, сбивая их с толку, делая беспомощными перед шквалом перемен, угрожая одичанием жизни.

Цирк и зоопарк в одном флаконе. Такого разгула не мог себе представить даже туберкулёзник Оруэлл.

Ещё хуже было с идейными вызовами.

Кондрат, через которого прошли тысячи номенклатурных кадров, умел читать скрытые смыслы и с лёгкостью схватывал суть беспощадной эпидемии разоблачительства, охватившей общество. Поражал размах дела. Безудержное шельмование, свирепое сведение счётов, скелеты в шкафах, поддельные компроматы, водевильные склоки, сливы порочащих документов, вал подложных обвинений в афёрах, в растратах, в пьянстве, даже в двоежёнстве и прочий доносительский шлак – не ушаты, не бочки, а цистерны этой грязи потопом изливались на обывателей. В том числе через мерзкие телеристалища особо отъявленных ненавистников прошлого, собиравшие у экранов миллионы людей, очумевших от размаха публичной стирки грязного белья. Смерч нелепых обвинений не щадил ни седых, ни лысых, ни бритых, ни усатых. И – да, да, он обрушился на страну вдруг, внезапно, ни с того ни с сего. Под флагом гласности! Сомнений не было: сделано по команде! Кедров хорошо знал, как по команде ворочают общественными настроениями, много таких вбросов было на его, по нынешней терминологии, тоталитарном веку.

Но поражало, что компроматный кошмар-шантаж шёл на фоне истерики о сталинских репрессиях. И крутили дьявольскую шарманку всеобщего раздрая именно те, кто громче всех негодовал о тираническом советском прошлом. Между тем, тотальный озноб, колотивший общество, очень уж начинал напоминать лихорадку тридцатых годов, когда людей натравливали друг на друга, поощряя взаимную нетерпимость. Жадные до славы перестроечные вдохновители очищения от скверны прошлого на деле стали подстрекателями новой волны репрессий, хотя с виду и не кровавых, – по аппаратному сообществу прокатилась волна самоубийств. «Увы, человеческая природа несовершенна, а правители издревле умеют раздувать раздоры, – думал Кондрат и мысленно ужасался. – Архитекторы и прорабы, они того же поля ягоды, что и те, кого бичуют. Но не должно хромым негодовать на горбатых».

От этого коллективного сумасшествия, от демократического оголтения прорабов перестройки – при чём здесь демократия? – Кедров, хотя и принял для себя главные решения, всё же пребывал в лёгкой растерянности. Вдобавок по службе дел почти не стало, и Кондрат упрекал себя за «ковыряние в носу». С тоской осознавал, что запас жизненной активности у него на исходе, ни сил, ни локтей не осталось, и как быть, неизвестно. Пошёл на последний круг, а теории эндшпилей ни в шахматах, ни в жизни нет. Только дебюты разработаны.

Да, он смирился с неизбежным падением КПСС и не испытывал тяжких душевных мук в преддверии её распада – возможно, по той причине, что свою партийную песню он вот-вот допоёт до конца. Смущал опасный для Отечества хаос запредельной свободы, чреватый, опять-таки по Солженицыну, новым тоталитаризмом. Классическое нетерпение интеллигенции в очередной раз могло обернуться против неё самой.

В непредсказуемых вариантах.

Впрочем, это удел завтрашних времён. А неспешно размышляя о наставших уродливых днях, мелко философствуя, как подшучивал он сам над собой, Кондрат приходил к выводу, что новая хаотичная жизнь неизбежно начнёт преподносить неприятные сюрпризы и перестроечным ниспровергателям основ, – как бы им самим не угодить под каток компании разоблачений. Да, выиграть у шулера, играя его колодой краплёных карт, невозможно. Однако, известно, именно шулеры нередко становятся жертвой побочных обстоятельств. Старый холостяк, волюнтарист Шопенгауэр, пожалуй, был прав: живущим в стеклянных домах не следует швыряться камнями.

В уютной беседочке на озере он смотрел в воду в прямом и переносном смыслах.

13

Первый звонок прозвучал, когда пошла кутерьма вокруг академика Заславской, чья история поразила масштабами перестроечной фальши. Впрочем, многие говорили, что это не звонок, а удар колокола, возвестивший о том, что изначальная вера в благостные демократические времена пресеклась.

Та скандальная свара, получившая широкую огласку, для Дмитрия Кедрова началась внезапно.

В один из дней позвонил Карякин:

– Приезжай и, по возможности, не затягивай.

Теперь их отношения были дружескими. На съезде Кедров не подвёл, отличился, знатно показал себя в деле. Он сидел в первом ряду балкона с прекрасным обзором зала и каждый раз, когда намечалась дискуссия по текущему вопросу, внимательно наблюдал за левым проходом. В крайнем кресле одного из передних рядов сидел человек в пёстром пиджаке – приметная чёрно-белая клетка. Это был Егор Яковлев. Иногда он вставал с места и замедленным шагом вальяжно шествовал к боковой двери. Но ещё не успевал выйти в фойе, как в разных концах огромного зала поднимались несколько депутатов из других делегаций. Некоторые из них семенили к ближайшему выходу, другие торопились занять два-три первых места в очередях к микрофонам, установленным в проходах, чтобы отсечь от них ораторов из послушного меньшинства. Словно ошпаренный, вскакивал и Кедров, тоже спешил к выходу из амфитеатра балкона, эскалаторами спускался с галёрки на минус первый этаж и быстрым шагом устремлялся к площадке перед туалетами.

Со своей верхотуры он, как правило, прибывал последним – вокруг Яковлева уже теснились человек десять. Зато во время бега по эскалаторам успевал кое-что сообразить по части дискуссионого сюжета, и Егор Александрович почти всегда учитывал его мнение. Мозговым штурмом боевой отряд межрегионалов быстро отрабатывал тактику полемики, распределял роли, и выступальщики на нерве мчались в зал, сразу вставая к микрофонам, – им уступали место те, кто заранее занял очередь.

И едва начинались дебаты, из пяти-шести стационарных микрофонов напористо била именно их точка зрения, словно конфети из хлопушек, засыпая зал ворохом цветистых слов. Но время дебатов ограничено, оппоненты зачастую даже не успевали выступить, и голосование складывалось удачно для активного меньшинства.

Этот хитроумный трюк, по словам Карякина, сообразил лично Егор Яковлев, за что надо бы ему в ноги поклониться, – сколько ретроградных резолюций удалось завалить! Потом, собираясь по случаю, участники мозговых штурмов весело вспоминали это съездовское шапито, язвительно надсмехаясь над простофилями из консервативного большинства.

Но в этот раз было не до смеха. Вокруг академика Заславской, которая предложила новую схему социального управления обществом, завертелась нешуточная карусель.

Юрий Фёдорович начал без разминки:

– Дима, есть проблема по твоему профилю. Ты читал «Иного не дано», который открывает статья Заславской?

– Ты же знаешь, какая сейчас горячка. Сборник в очереди на чтение. А что?

– А то, что вокруг