От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 17

– Когда я тот фильм увидел, рассмеялся. Уж мы, таёжники, знаем, что в глуши вести хуторское хозяйство ну никак нельзя. Дикарём, что ли, жить? Дочь-шестиклассница в школу за двадцать вёрст моторкой мчится по реке. Одна! Да кто ж ему дозволил ребёнком рисковать? Изверг. А «скорую» как вызвать? Вдруг аппендицит? О травме, – этого в сельском деле сколько угодно, – уж и не говорю. Экономический тип однодворца в наших условиях немыслим, это я на пальцах могу доказать. Дитём был, но помню в Коломинских Гривах мужика с памятной фамилией – Неизвестных. Не в самих Гривах он жил, а на правобережье. Там, сказывали, когда-то дымил трубами посёлок Петрово, но река подмыла берег, разлив до погребов добрался, полая вода в улицы вошла, несколько домов рухнуло, и люди оттуда съехали. Остался на правом берегу Оби только Неизвестных. Разобрал дом, перенёс его на высокий бугор. На левый берег лишь зимой выбирался, по ледовой переправе, в однолошадной кошеве, устланной овчиной. – Матвей улыбнулся. – Он в деревне нас навещал, и помню, гордился: у меня на избе табличка «Госстрах. Имущество застраховано». На всю жизнь врезалась мне в память та смешная довоенная табличка с Госстрахом. Так вот, Неизвестных говорил, что он дурень набитый, что в одиночку вести хозяйство нельзя, а он, чудак с приветом, вцепился в свой бугор, живут с бабкой дикарями, да там и помрут… Извините, Кондрат Егорович, что ударился в воспоминания, но они к месту. Тот фильм у нас приняли за романтическую сказку, и вдруг из Томска ка-ак попёрло: вот он, пример, вот как умные люди шестикратно производительность поднимают! И по-ошло. В экстазе бились. Есть у нас одно чучело с такой фамилией, что не выговорить, виртуоз неформального жанра, так он напрямую рубил: дворами живите, наподобие архангельского мужика! Я, конечно, своё слово везде сказал, Лещени никогда не подквакивали, всегда поперёк глупостей стояли, за нами ни одного гектара позора нет. Ну, и начали совхоз прижимать, потихоньку, но с нарастанием, изматывают, как щуку на леске, чтобы потом за жабры вытащить. А этот год «Архангельскому мужику» вдруг Государственную премию дали и, видать, неспроста. Потому что меня в область выдернули, большой правёж устроили и сказали: либо подписывайся, что через два года совхоз ампутируешь, либо пиши заявление. Ну, я им и показал полруки от плеча, извините, Кондрат Егорович. Вот такие дела. Я заявление не написал, но завет отца вспомнил, и сразу к вам.

Кедров молчал. Кукуруза! Уже проходили это с Хрущёвым, сеяли кукурузу за полярным кругом. И вот снова? Где-то в средней полосе хутора, наверное, возможны, но не в тайге. Не может этого Горбачёв не понимать, в селе вырос. А если понимает, но даёт «Архангельскому мужику» Госпремию, значит, обозначает новую линию партии? В Томске это мигом смекнули.

В 88-м Кондрат предполагал, что Горбачёв нацелился списать партию в утиль, а в 89-м уже чётко понимал, к чему клонит дело. Быстро парень чешет, куда быстрее, чем думалось, для того и съезд нардепов сообразил. И вот Лещеня подтвердил: колхозам-совхозам каюк. Сколько у меня времени осталось?

В такие острые моменты в голове у Кедрова словно счётчик срабатывал, мгновенно, интуитивно подсказывая, что надо делать. О том, как делать, он думал во вторую очередь, уже твёрдо зная, какой результат ему нужен. Так было на Висло-Одерском плацдарме, когда убило лейтенанта Кдряшова и Кондрат вызвал огонь на себя. В ту роковую минуту раздумья о том, что делать, его не посещали, решение принял мгновенно. Но в недолгие минуты, оставшиеся до огненного смерча, не бездействовал, успел здраво, без паники оценить ситуацию и нашёл подходящую воронку, которая спасла ему жизнь. Сейчас, сидя напротив Лещени, Кедров тоже длинно не думал. Не вдаваясь в обсуждения, сказал:

– Вот что, Матвей. Наталья сейчас отведёт тебя в буфет на втором этаже, посиди там полчасика, кофейка с пирожными отпробуй. А я кое-чем займусь.

И вызвал секретаршу.

Времени у него в обрез, это Кедров уже понимал. И пока он в этом кабинете, пока во власти, пока не отстранён, надо действовать без промедлений, тихо, чётко, быстро. Ни дня не терять. Что делать, ясно: застигнутому бедой Лещене нужен дорожный посох, в тайге его со свету сживут, умеют, искусники. Могут и негласное дознание учинить – с этим вариантом Кондрат тоже знаком. Теперь – как делать? Что ж, подумаем, на то он и кадровик.

Минут через сорок пригласил в кабинет Матвея, велел сесть за приставной столик, скомандовал со своего рабочего места:

– Значит, так. Будешь работать в хозяйственной службе ЦК. Как директор совхоза ты к этой работе готов. Через неделю чтобы приступил. Ты семьёй не обременён, холостому что голому – только подпоясаться. Жильё на первых порах наймёшь сам. Всё ясно?

Нажал клавишу внутреннего телефона.

– Наталья, отведи нашего гостя в Управделами. Там его ждут.

И в тот же день в ускоренном режиме зарядил все необходимые для работы в ЦК проверки. Кто такой Лещеня, Кедров знал. Однако порядок есть порядок, всё должно идти по процедуре.

Но 89 год и на этом не успокоился. Тревожило Кедрова, что странный разлад пошёл у Дмитрия с Варей, похоже, в оценках текущей жизни столкнулись. Дед частенько заезжал к молодым побаловать себя вознёй с внучкой, и каждый раз, когда разговор заходил о перестройке, – а сегодня без этого никак! – чувствовал, что между ними искрит.

Дмитрий теперь на коне. В его Институте чуть ли не перестроечный штаб, генерируют идеи, никакого отношения к рабочему движению не имеющие. Прежнее название – словно крыша, под которой совсем иные дела проворачивают. «А идеи-то антирабочие, – с тоской думал иногда Кедров. – Какие сейчас «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Наоборот, ныне пролетариев – в сторону».

В добродушные с виду семейные тёрки сына Кедров не вмешивался, однако мысленно волей-неволей принимал участие в спорах – разговоры-то не кухонные, о судьбах страны речь, это вам не финтифлюшки, как говаривал Сталин. И в глубине души вставал на сторону Вари. Это его огорчало не потому, что сын проигрывал в матче, – в том дело, что взгляды Дмитрия от месяца к месяцу становились радикальнее. Как отца, Кондрата всё больше беспокоило их разное понимание прошлого и будущего, было ясно, рано или поздно предстоит серьёзный разговор, который расставит точки над «и», и он опасался грядущего столкновения мнений. Слишком часто на крутых перекатах истории идейный разлом проходит через семьи, когда брат идёт на брата, сын на отца. В Гражданскую такие конфликты были трагическими, сейчас кровью не пахнет, однако перспектива душевного разлада с единственным сыном страшила.

С тех пор