От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 13

а так ясно сформулировал общие тревоги, что оторопь берёт. «Что мы перестраиваем, Кондрат?» – мысленно, самому себе повторил он вопрос Матвея. А действительно – что? Ускорить экономику? Но тут и перестраиваться не надо – поприжать бюрократов, вдарить по коррупции, планы иначе верстать, да мало ли что ещё надо сделать для ускорения. Спецам виднее. А этот парень прав, на селе везде пробуксовка, не только в Томске. Грандиозный урожай 85 года не взяли… Внешнюю политику перестраиваем? Это да, тут лихой разворот, но в нашу ли пользу? На этот счёт Кедров сам был спецом и с опаской наблюдал, как братание с Западом сказывается, как ни странно, на быстром упадке оборонки. Цифры не озвучивают, но цековской номенклатуре всё известно. Верно сказал Матвей – парень-то в отца, толковый, – что теперь обком по колхозам-совхозам ни рыба ни мясо. А ЦК теперь по оборонке ни рыба ни мясо, словно отстранился. А оборонка – столп внешней политики, задачи перед оборонкой дипломатия ставит. Та-ак, что ещё? Господи, да вот же в чём дело!

Вдруг с предельной ясностью открылось Кедрову то, о чём полгода зудело в голове. На январском Пленуме ЦК затеяли политическую перестройку, только она теперь на языке. Про ускорение экономики забыли, Пленум по научно-техническому прогрессу – сколько было шуму! – не провели. Да-а, много набегает тяжёлых вопросов… Он, человек строгого мышления, недавно поймал себя на странном, необычном умствовании: причудилось, будто за спиной власти прячется неведомый коварный недоброжелатель, который только и ждёт момента, чтобы оттолкнуть власть в сторону, скакнуть вперёд и крушить всё что ни попадя. А в руках у него немецкий пулемёт-автомат шмайссер, который с войны был для Кондрата символом супостата.

Посмотрел внимательно на Матвея. Крепкий красивый парень, уже мужик, спокойное лицо, глаза ясные, взгляд твёрдый. С таких только богатырей писать. Вучетич памятник в Трептов-парке с такого и лепил, рассказывал, как искал натуру. Кедров решил подбодрить:

– Что мы перестраиваем?.. Это разговор долгий, не сейчасный. Отставить скулёж! В портки-то не пускай… Я тебе хорошее правило напомню, веками проверенное. Глядя в прошлое, сними шляпу, а глядя в будущее, засучи рукава.

– Ясно, что ничего не ясно, Кондрат Егорович, – вздохнул Матвей. – Но я завет отца помню: если что, Кондрат Егорычу в ноги пади.

Понятливый парень. В ноги пади… Кедров смекнул, что Матвей только сотую часть своих тревог выложил, на самом-то деле в воздухе пахнет грозой.

Дурные предчувствия подтвердились в Ново-Кусково, куда, тоже по традиции, завернул Кедров. Там, на родине председателя Союза писателей Маркова, установили его бюст – по статусу дважды Героя соцтруда. С Марковым они сошлись на «почве» томского землячества, и после поездок в Ново-Кусково Кондрат передавал ему приветы. В 78-м Георгий Мокеич пожертвовал Ленинскую премию на строительство здесь роскошной библиотеки, земляки держали с ним плотную связь. Директор совхоза Гриневич, «обедавший» почётного гостя, – фронтовик с красной ленточкой тяжёлого ранения, – в отличие от Лещени, не дипломатничал, напрямую излагал о нынешних сельских невзгодах, жаловался:

– Жизнь настала непонятная. На сеновал со свечой велят лезть, а в погреб – без фонаря. А это дело такое, можно и дом сжечь, и ноги переломать. Но здесь свергателей колхозов унять некому. Вы уж доложите о наших сомнениях дважды Герою. Он на самом верху, пусть знает, что идёт у нас девальвация всего и вся. Глядишь, где-нибудь словечко и молвит. Егору Кузьмичу пусть шепнёт, что пошатнулись мы после него. Лигачёв теперь в большой силе.

Были на Томской земле встречи и с другими земляками, не такие радостные, как прежде, – повсюду глухой ропот, люди земледельческого звания в тревоге. В результате в Москву он вернулся не просто в невесёлом настроении, а с сокрушением сердечным. В самолёте снова вспомнил Вучетича. Евгений как-то рассказал примечательную историю. При Хрущёве подняли голову художники-абстракционисты, и Вучетич позвонил ближайшему другу маршалу Чуйкову: «Василий Иваныч, наших бьют!» А через месяц на выставке в Манеже Никита эти поднятые головы, можно сказать, отсёк – иносказательно, конечно. Вот как в ту пору дела делались. А сейчас? Лещеня говорит: «Наших бьют». И чем он, Кедров, может помочь? Ну, передаст томские тревоги Лигачёву. А дальше что? Кузьмич не всесилен, у Горбачёва целая команда политических перестройщиков.

А про девальвацию всего и вся Гриневич интересно сказал.

6

Пятничным вечером позвонил Егор:

– Боря, в воскресенье свободен?

В последние годы Егор звонил редко, и если предложил встречу, значит, вопрос серьёзный. Впрочем, для старого друга Грушин был свободен всегда, и они сговорились встретиться на Миусской, в сквере у Дворца пионеров, там спокойно, почти безлюдно.

С Егором Яковлевым они были одноклассники. За одной партой не сидели, тесную дружбу не водили, но известно, школьные годы всю жизнь в памяти. К тому же ещё в шестидесятых они вместе поселились в «Румянцевской деревне» – по разнарядке ЦК КПСС работали в Праге, в редакции журнала «Проблемы мира и социализма». И там, взбудораженные пьянящим воздухом свободы мнений и дискуссии, вдобавок сплочённые взаимодоверием юных лет, сошлись очень плотно. Главный редактор академик Румянцев создал в неподцензурном журнале немыслимую для Москвы творческую атмосферу, позволяя обсуждать запретные в ту пору темы, и это априори предполагало единомыслие. Кто и почему назвал здание бывшей духовной семинарии на улице Рабиндраната Тагора, где размещалась редакция, «деревней», было неизвестно, однако название прижилось. А сама пражская жизнь была восхитительной. Сколько раз в компании с западными друзьями свободомыслящие «советик» устраивали «Эраунд о, клок» по Праге! Когда поздно вечером закрывались последние пивные, уже открывались первые утренние, и приятельское общение можно было продолжить. Побочным итогом этих многочисленных «эраундов» стала книга Грушина с забавным перефразом «Истина в пиве», в которой через пивной фольклор автор пытался постичь массовое сознание пражан.

В Москве пути Яковлева и Грушина разошлись лишь в том смысле, что историк Яковлев занялся карьерной политикой, жил злобой дня, а философ Грушин с головой нырнул в науку, став главным в стране по части изучения общественного мнения – ещё в конце пятидесятых проводил в «Комсомолке» масштабные соцопросы, придумав неформальный Институт мнений.

Как нередко бывает, импульсом для «учреждения» первого в стране центра по изучению общественных настроений послужили случайные и отчасти анекдотические обстоятельства. Кто-то где-то рассказал Грушину притчу о том, как в деревне собирали бочку водки для умиротворения земского начальства, разверстав взносы по ведру с дома. В итоге бочка оказалась наполненной чистой колодезной водой, ибо каждый вноситель посчитал, что его обман безнаказанно утонет в общем котле. Об этом парадоксе социальной психологии Грушин говорил с весёлым смехом и то ли в шутку, то ли всерьёз утверждал, что именно эта притча навела его на мысль проводить через газету соцопросы, которые могут помочь в понимании массового сознания.

В 1989 году Грушин