От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 12

– Помнишь, Артюхов выступал? Чернявый, шепелявил. Смелый парень, громко отчитался. Но посмотрим, что этот болт без нарезки будет через пару лет кукарекать. У нас теперь, как у Гамлета: плюсуем или минусуем? Разок сминусуешь, никакие заслуги не спасут – всего вам недоброго. Вот Воскобойников из «Красных зорь» и придумал. Позапрошлый год так сильно посадил хозяйство, что его теперь лет пять поднимать. Молоко! Оно времени требует… И уже ходит в передовиках, устойчиво плюсует. У каждого чуда своя причуда! Понял, какую кашу наши местные заварили? Ты скажи там своим, на верхах.

Сразу после Хрущёва, когда слегка повеселело, Степан первым порушил стойла и отказался от привязи. У-у, что тогда творилось! Эпопея! Кедров помнил, в те годы о свободном содержании скота аж на секретариате ЦК говорили – о том, что бурёнка, лишившись привязи и ласковой клички, сразу перешагнёт из прошлого в будущее. В животноводстве спор с «безпривязчиками» был сродни громкой целинной драке между плугом и безотвальной вспашкой.

А лет через десять Степан – снова одним из первых! – взялся за промышленное свиноводство. Открывал перед Кедровым тогдашние новшества:

– Свинья! Да кто ж это придумал, что она всеядна? Культурная свинья, она в пище разборчива, несъедобицу не возьмёт. Никогда под себя гадить не станет, где спит, там всегда чисто. А воспроизводство? Три месяца, три недели, три дня – и на тебе десять поросят за один опорос. Ни солнца, ни выгула не требует, в бетонных коробках отлично вес набирает. Хочу «дюрок» завести – отличный бекон. От свиньи всё в дело идёт, кроме визга. Одна беда: не дай бог свиную чуму подхватить, пожар эпизотии – и весь свинокомплекс в настоящий костёр.

Ох уж этот Лещеня, вечно был впереди всех! В другой раз, как всегда за умеренной приятельской рюмкой, обогащал Кондрата новыми знаниями:

– А цыплёнок? Двадцать один день – и проклюнулся. Ещё два с половиной месяца – магазинный бройлер. А держать пять месяцев – курица, яйцо несёт.

Да-а, жаль Степана, хороший был мужик, ему жить да жить, шестидесяти не было, раньше времени умер. Болел-то он долго, Кедров однажды уложил его в московский онкологический центр, однако медицина ещё не умеет эту болезнь исправлять.

А на смену пришёл другой Лещеня – Матвей Степанович, по смерти отца ставший директором совхоза. Пришёл не без руки Кедрова, в 82-м, Кондрат поручился за него перед Лигачёвым, ради этого он в прошлый раз и отправился в Томск. Тот интересный разговор с Егором он вспоминал в 87-м, когда снова летел на малую родину. Боже, как изменилась жизнь за эти годы!

В Томске первым делом отправился к молодому Лещене.

Матвей жил в новом доме. По отцовскому наказу велено ему было оставить коренной дом за матерью – она ещё не старуха, мало ли как свою жизнь дальше устроит. Вот такой был Лещеня: уходя, продолжал заботиться. В тот поминальный вечер с Матвеем Кондрат много нового услышал о старом друге, сын и тайну отцовскую приоткрыл.

Оказывается, в первый год председательства вызрела у Лещени замечательная семенная пшеница, редкость для этих мест. Чистенькая, без васильковой сини и белых ромашковых пятен. Словно изнутри светился налитый колос. Степан ходил гордый, и когда хлеба достигли жатной спелости, решил высший класс показать: не стал зажинать потихоньку, как надо бы, пошёл на раздельный способ. Чтобы в валках хлеб дозрел до наилучших кондиций, свалил наземь сразу всё поле. А назавтра пошли злые житогнойные дожди и лили пять суток. Валки стали прорастать, только треть урожая удалось с превеликими трудами наскрести. После того случая Лещеня заболел и вскоре уехал из Грив.

– Вот такая, Кондрат Егорович, с отцом была история. Грустная песня в весёлом застолье, – рассказывал Матвей, которого Кедров ещё мальцом знал. – Эта боль до самой смерти его мучила, тайно переживал, только одному человеку по случаю открылся. Вы Бедулю знаете?

– Лично не знаком, но кто же о Бедуле не слышал? Дважды Герой соцтруда! Мне недавно Марков сказал, что к Бедуле даже Белла Ахмадулина приезжала и будто бы стихотворение о нём написала.

– Так вот, отец по приглашению Бедули однажды летал в Белоруссию, в его знаменитый колхоз. Ну, сами понимаете, сошлись два белоруса, два матёрых сельхозника, есть за что рюмку поднять. А потом пошли за жизнь, откровенно. Отец размяк и раскололся. Но об этом не жалел, говорил, что очень они с Бедулей друг друга поняли.

Когда отпамятовали, Матвей коротко отчитался перед высоким гостем за текущие дела. Жаловался: этот год из-за поздней весны три выплода комаров совпали, и таёжный гнус так заедает, что лоси-зайцы на трассу выскакивают, чтобы очухаться. А жизнь? Встать пораньше да шагнуть подальше – вот она, наша жизнь, больше ничего и нет.

Кедров слушал молча, потом сказал:

– По делам ты отцовское имя не посрамил и меня не подвёл. Но скажи-ка, Лещеня-младший, ты всегда такой… без подъёма? Мы с тобой первый раз без отца сидим, из отца энергия ключом била. Породой ты вроде в него, тоже мощный, а вот нравом, характером… Пока я тебя ещё не уразумел.

Матвей невесело улыбнулся, прикусил драников – у Лещеней они всегда на столе.

– По части нрава не мне о себе судить. А что без подъёма… Я сам хотел с вами говорить, момента ждал… Отец перед смертью сказал: если что, за советом-помощью иди к Кондрат Егорычу, и – откровенно. Я по правде и скажу… Понимаете, Кондрат Егорович, не очень мне дела сельские нравятся. Перестройка, ускорение… Может, где-то – да. Может, только у нас вместо ускорения замедление? Я газеты читаю, телевизор-радио смотрю-слушаю, там волна за личные подворья. Хорошее дело, да в том засада, что эта мода другим концом по колхозам-совхозам бьёт. Не знаю, где как, а у нас… Такая у меня мысль, будто не нужны мы, будто о нас уже ноги вытирают. На директорском уровне это сразу в глаз-ухо бьёт. Прямоезжие дороги наши замуравели. Одно дело критика, пусть окрик, даже ругань, – тут мы умеем, набычимся и пошли вкалывать. А коли-ежели от обкома никакой инструктивности, когда он ни рыба ни мясо, когда даже не костерят, не цыкнут, не знаешь, что и думать. Меня по новой моде жить учат, а я-то по старой вере живу. Вот и вышло: раньше с огнём всё делал, а теперь на сердце тревога. Словно на обочине жизни тлею, двоение мыслей. И неизвестно, чего ждать. Я в партию нытиков не вступал, а всё же не по себе. – Грустно спросил: – Что мы перестраиваем, Кондрат Егорович?

Кедрова словно током ударило. Таёжный парень, кроме аграрного дела, жизни не знает, в государственных делах ребячески наивен,