От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 102

это называлось «двигаться по процедуре». А с чего, вернее, с кого начинать, было ясно: главная связка – внучка Алёна. Дмитрий ей – родной отец, алименты платил исправно, без понуканий, с ним она свободно общалась; не сказать, чтобы часто, однако беспрепятственно, это важно. А Матвей – отчим, он её растил в любви и доброте, с возрастом у старшей дочери даже появился «люкс»; они так удачно соединили соседние однушки, что из Вариной кухни сделали комнату с санузлом, которую и назвали «люксом». Раздоров в семье не было, ревностей по части отца-отчима тоже не было – это заслуга Вари, которая с ранних лет всё Алёнке объяснила, не допустив детского душевного разлада. В итоге внучка выросла девицей достойной, – кстати, и собой хороша! – заканчивает текстильный институт по дизайну одежды. Правда, очень, даже не в меру самостоятельная. Но так жизнь продиктовала: с первых школьных лет, пока Варя не сошлась с Матвеем и в одиночку добывала хлеб насущный, Алёнка сама рулила собой.

Но позвать в Батурино Варю не так-то просто. Согласится ли? У брошенной жены обида на всю жизнь, она с Дмитрием не общается, а Ульяну знать не знает. Уломай-ка! Конечно, сыну надо подсобить. И Кондрат немедля занялся, опять-таки говоря служебным языком, расширением контактов с внучкой. Позвонил Варе по городскому номеру, поговорил о том о сём и между делом посетовал, что давно не видел Алёну, попросил дать ей трубку. Ответ удивил:

– А её нет, она теперь с нами не живёт.

– Как не живёт?

– Кондрат Егорович, дорогой, ей почти двадцать два, у неё своя жизнь. Есть человек, с которым она встречается… Ну, вы меня поняли. Звонит часто, я обязательно накажу, чтобы связалась с вами. Верно, непорядок. Но это, Кондрат Егорович, моя вина, я должна была её шевельнуть. По возрасту у неё самый гон, выше крыши делами увлечена. Да и жизнь сейчас, сами знаете, очень уж замороченная.

Договорились, что в ближайшее время Алёна заглянет в Староконюшенный. Но Кондрат, моментом оценив новую ситуацию, понял: к «деловой» беседе с внучкой надо готовиться капитально. И умело всполошился, даже выругался на свой манер:

– О-ох, осина-апельсина, старый я стал, чуть о главном не забыл. Звоню-то зачем? Чтобы ты срочно к нам заехала. Есть про Никиту разговор. Важный. Когда тебя ждать?

Никакого важного разговора про Никиту Кондрат, понятно, не планировал, требовалось выяснить подробности про Алёну. И когда через пару дней заскочила Варя, после якобы тревожных сетований на «сложный возраст» внука и прочих дежурных стариковских причитаний Кедров через классическое в таких случаях «кстати» перешёл к главной теме.

И подробности, которые на основе доверительных и красочных рассказов дочери излагала Варя, оказались очень не рядовыми, для Кондрата неожиданными.

Оказывается, Алёна ещё в институтские годы взялась подрабатывать и творчески – дизайнер! – сообразила неожиданный вид заработка. Полгода училась на курсах экскурсоводов, постигая основы архитектуры, истории и много чего ещё и сдала труднейший экзамен – по словам Вари, не иначе как кандидатский минимум. После кабинетных занятий тренировалась в поле, прикидываясь рядовым экскурсантом в группах опытных гидов. Зато теперь умеет «составлять» экскурсии – тоже дело головоломное – и «читать» архитектуру. Получила сертификат, платит налог и водит экскурсии, как она говорит, по московским «прелестям», через соцсети привлекая клиентов, – тоже надо уметь! Но иногда за двадцать процентов добывает их у агрегаторов – ну прям таксист! А вообще, уличный гид – дело утомительное и не слишком хлебное, однако на причёску, маникюр и прочие женские надобности Алёне хватает вполне. Само собой, Варя была довольна.

А однажды, расписывая экскурсантам исторические достопримечательности Варварки, включая солнечные часы на здании Историко-архивного института и ресторан «Славянский базар», где заседали Станиславский с Немировичем-Данченко, придумывая Художественный театр, Алёна заметила, что к её группе пристал «бесплатный» чужак. Такое бывает, и регламент требует сказать: «Извините, это частная экскурсия». Но что-то Алёну остановило, слишком уж откровенно этот симпатичный мужчина с буйной шатеновой шевелюрой не красотами Варварки любовался, а с неё глаз не сводил. Между тем она в тот раз была в ударе… Ну а дальше всё шло как по писаному, дело-то молодое: после экскурсии он извинился за незваное возникновение, витиевато объяснив его тем, что споткнулся о неё взглядом и мысленно упал ниц, не имея сил оторваться от её чарующего голоса, наговорил кучу комплиментов и без особого труда уговорил на чашечку кофе. В уличной кафешке началось между ними слово за слово, возник взаимный интерес, перешли на «ты», и на завтра назначилась новая встреча.

На ней Алексей Трофимович Фильчагин объявил, что среди друзей и знакомых числится исключительно Трофимычем и что он – человек с двойным дном. В том смысле, что реалии его жизни категорически расходятся с официальным статусом. В частности, он владелец роскошных трёхкомнатных апартаментов на Садовом кольце, около Маяковской – окна во двор! – которые оставили ему преждевременно ушедшие в мир иной родители, однако проживает в маленькой съёмной квартирке где-то на Каширском шоссе. Это расхождение между правами собственника и сумрачной правдой бытия возникло из другой нажитой двойственности.

Родители Трофимыча были известными врачами, и сын пошёл по их стопам, прилежно овладевая искусством Авиценны. На четвёртом курсе для практики был ночным дежурантом в хирургии Градской больницы, в памяти сохранилось, что на первом дежурстве ему довелось ставить гастральный зонд для промывки желудка зело перебравшему зелья алкашу. При таком рвении да при маминой протекции его взяли ординатором в Градскую и зачислили в разряд перспективных. Но после трагической гибели родителей в автокатастрофе – ему было двадцать семь, сейчас тридцать – он начал, говоря его словами, «обезьянничать», а если попросту, то подражать великому Вересаеву и ещё более великому Чехову: как они, увлёкся писательством и ушёл из медицины с её возможностями сверхурочного терпимого заработка.

Жить стало не на что, литература ныне – дело безгонорарное, и он задорого сдаёт большую квартиру на Садовом кольце, задёшево снимая однушку на Каширке. За счёт разницы цен и существует. Раньше спал на шёлковых простынях, а теперь на стократ стираных. Вчерашнее кофепитие в уличном кафе считает не купеческим загулом, а гастрономической оргией, потому что дома сидит на серых макаронах. Сердце полно надежд, а ум – сомнений. Но гениально написал Пастернак: пораженье от победы порой не отличишь. Будущее просматривается фантастически успешным, ибо у него обнаружили незаурядный талант. А пред соблазнами судьбы он бессилен.

Алёна чутко уловила, что вступительный монолог новый знакомый завершил с иронией, и уколола:

– То-то мне показалось, что где-то я тебя видела, лицо знакомое. А когда сказал про купеческий загул и серые макароны, вспомнила: не ты ли, часом, выступал по телеку в программе о вкусной и здоровой пище? То ли вчерась, то ли надысь.