От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 100

страдальцах 37 года, и в памяти застряло несколько вариантов их чудесного спасения. Предчувствуя арест, люди бросали всё – работу, квартиру, семью и… исчезали. Уезжали в далёкий город, меняли профессию, придумывали новую биографию, устраивались в неприметных низах жизни – завхозами, дворниками, разнорабочими. О них забывали, искать их было трудно, некогда, да и незачем – ночами чёрный воронок торопился по другим адресам. Подобные случаи, по свидетельству жертв репрессий, встречались не так уж редко.

И когда настал его черёд страдать за правду, надумал Терентий Меланин: почему бы сегодня не вспомнить о том варианте? Леснику-то сховаться от угроз власти проще простого, в любом конце страны есть работа.

И он выбрал Тофаларский заказник.

– Представляешь, из Царского села в Тофаларию! Ты знаешь, что такое Тофалария, где она? Спроси про неё в своей Москве у ста человек, вся сотня скажет, что слыхом не слыхивала. Из сказки, что ли?..

Тофалария, она в глубине Восточных Саян, бездорожная горная тайга. Медведи, кедровники. На берегу здешней жемчужины – Айгульского озера, на останках Нижнеудинской геологоразведки притаилась охранительная заимка лесников-егерей. До райцентра либо вертолёт по заявке – рядом оборудовали бревенчатый настил, – либо три дня пешего ходу. Ни дать ни взять резервация.

Всякое бывало в той первозданной глуши, где на берегу Айгуля русалки назначают свидания кентаврам.

О работе чего говорить? Работа как работа, по инструкции смотри за лесами, проводи санитарную рубку да храни заказник от браконьеров всех мастей. А вот жизнь в той запредельной глухомани… Случалось, принимали на передержку беглых каторжан – столько наслушался от них Терентий, что увлёкся записями, и сейчас сожалел, что бросил рукописничать, ныне пригодились бы. Было дело, когда двое изнурённых доходяг, бежавших с дальней зоны, пожаловали вместе с «консервами» – об этом, расслабившись от нежданной везухи, откровенно шепнул один из беглецов. Не наткнись они на айгульскую заимку, пришлось бы «расконсервировать» третьего, взятого для избежания морового голода. Замышляя побег, они обзавелись холодняком, без ножей в тайге делать нечего. И вот странно, этот ужас подконвойного мира в безлюдье глухой тайги воспринимался без эмоций, равнодушно, как природный инстинкт зверя выжить любой ценой, пусть людоедством. Лишь одна мысль шевельнулась тогда в башке Терентия: кому-то жизнь по случаю спасли, и то ладно.

Случалось, на Айгульское озеро прибывали гости. Однажды, в конце 80-х, ради экзотики на денёк прилетел Волжанский, и Терентий сразу почувствовал, что из сарказма Оглобли ушла прежняя злоба. Он уже не щёлкал клювом, как раньше, не брызгал слюной. Стёпа остепенился, похоже, принял ласки власти. Тот ещё инсургент… При встрече обнялись, а говорить было не о чем – разные судьбы!

Да, всякое бывало. На таких заимках людей с прямыми жизнями не встретишь, здесь либо от судьбы прячутся, либо от самих себя. С ветерком в голове мужики. Опять же, женский вопрос… – Чего лукавить, привозили вертолётом на побывку из Нижнеудинска, а то и из Иркутска, не без этого. Но вообще-то дело сложнее. Несколько лет держался в тайге егерь, зашитый алкоголик, для которого не было водки и баб – только вино и женщины. В разговорах, конечно, не в яви, на заимке сухой закон. Так вот, в отпуске, в Новосибирске, сошёлся он с профессиональной пианисткой. Эксклюзивная, говорил, женщина, немыслимая! И загорелся он – дышите глубже! – чтобы на берегу таёжного Айгульского озера она сыграла Первый концерт Чайковского. Величественное, говорил, зрелище будет. Трёхдневные походы в Нижнеудинск ему не в тягость, с почты письма ей слал, писал, что вертолётом, на подвеске доставит на Айгуль рояль. С пилотами уже договорился, только прилетай. А что? Деньги-то были. Зарплата не очень, но жили-то, считай, на самообеспечении. Рыба своя, медвежатина – браконьерам нельзя, а самим для текущих нужд кто мешает? Огород завели, времени-то в избытке. А уж лесная ягода, грибы – само собой. Вертолётом только крупы и мучное привозили, ну ещё сахар; но в основном мясничали, каша мясо не заменит… К тому же, чего греха таить, летишь в отпуск, почему бы друзьям выделанную шкуру медвежью не подарить? А они в ответ одарят… Шишкарей в кедровый сезон принимали тоже не даром. – Скользнул в сторону: – Кедр вообще дерево волшебное, я его особо отличаю, он и на карандаши идёт…

Взял овсяное печенье, пожевал, кивнул в сторону крыльца.

– У меня шкура росомахи над кроватью пришпилена… О, смешное вспомнилось! В семидесятые вошла в моду зимняя охота на медведя, международная. Через Интурист в Америке, в Германии, где хошь, заказывали и по графику прибывали. И велено было искать медвежьи берлоги, куда слали экспедиции: вездеход, егеря, собаки. Охота на берложного медведя – это же целый ритуал. И было пару раз, что берлога обманная, пустая. А дело-то у-у какое дорогущее! Из Москвы и шлют депешу: проверить наличие зверя. И пришла от одного умельца телеграмма: медведь есть, от носа до лба прямой вершок, между ушами косой. Ну, тофалары – их, кстати, всего тысяча с малым – охотники отменные. Он полез в берлогу и морду спящего медведя замерил.

После паузы подвёл итог:

– Вот тебе, уважаемый, и вся повесть моих лет. Ты историк, может быть, сохранишь для потомков судьбу одного из батуринских Меланиных. – Невесело улыбнулся. – На переломе двух эпох.

Минуты три молчали, думая каждый о своём. И вдруг Терентий странным образом преобразился. На спокойном, без всплеска эмоций лице возникла гримаса озлобления, пальцами принялся барабанить по столу, снова, как при встрече, долгим взглядом в упор посмотрел на Алексея, то ли размышляя о чём-то, то ли прикидывая, что за человек этот меланинский отпрыск. Наконец заговорил сдавленным голосом:

– Разбередил ты меня. А я не только рассказать умею, я и сказать могу… Ты представляешь, каково четверть века сидеть в саянской глуши? Четверть века! Наедине с собой… Я из каждого отпуска чемодан умных книг привозил, за ними в Ленинград мотался, у меня там свои люди были, да покруче Волжанского. Размышлениями на высокие темы, притягательными смыслами, вот чем я в тайге спасался. Компромисс между хаосом и порядком искал, дары и удары жизни сопоставлял. Ты знаешь, что такое повелевающее сознание?..

Алексей был обескуражен. А Терентий с напором, жестикулируя, обретя голос, продолжал жать:

– Жизнь мимо, стороной прошла. О победном Коньке-горбунке мечтал, а оседлал старую клячу. Ни дома, ни семьи, а зачем, почему, знать не знаю. Так вышло, так наверху распорядилось. – Поднял глаза, указывая на небо. – Словно альпинист, покорять вершину полез, да в сандалиях на босу ногу… Может, лучше бы я, соразмерно содеянному, пятерик отмотал где-нибудь на зоне, лучше бы отсидентом стал, чем таёжным диссидентом. Вычитал где-то, что Бунин писал про светлое одиночество – на даче. Посидел бы в одиночестве на берегу Айгуля, света белого не взвидел… А в девяносто втором, как власть сменилась, меня словно ветром оттуда сдуло. Наша