Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 11

Коновалов согласно кивнул. Повернулся ко мне и, несмотря на бабушкины протесты, предложил высказать свою версию.

Моя версия звучала так. Виктор с Виолеттой решили заняться бальными танцами. Пришли на свое первое, оно же последнее занятие, по обыкновению повздорили с кем-то из занимавшихся там девочек, потом подкараулили ее после репетиции и завели в парк.

– В общем, не знаю, что там было дальше, врать не буду, но только потом эту девочку нашли с проломленной головой.

– Мы баловались, и она упала на висок! – воскликнул Виктор.

– Так звучит последняя, официальная версия, – согласился я. – А до этого, насколько мне известно, речь шла о непредумышленном убийстве. Это уже потом, после того как дядя Толя продал машину и занял денег у родни, стали говорить о несчастном случае. Дескать, детки Худобина здесь ни при чем, они хорошие – в папу.

– Да откуда ты это можешь знать? – вскочив на ноги, закричал Виктор. – Тебе тогда было шесть лет!

Я ответил ему спокойно, не повышая голоса, что, во-первых, мне было тогда не шесть лет, а семь, во-вторых, у меня всегда была отличная память и, в-третьих, мне об этом случае совсем недавно рассказала бабушка.

Виктор бросил на бабушку злой взгляд, отчего та сразу стала меньше, сплюнул и, не говоря ни слова, сел на место.

– Да-да-да, как же, помню, – глядя в пол, задумчиво закивал Максим Валерьянович. – Было дело… Анатолий занял у меня тогда тысячу рублей. Огромные, знаете ли, по тем временам деньги.

– И ты туда же! – развел руками Виктор.

Подняв голову, Рыльский удивленно посмотрел на него. Потом опомнился и сказал, что имел в виду совсем другое.

– Ты бы уж лучше помолчал! – посоветовала ему бабушка. – Тоже мне, вспоминальщик выискался! Ты бы лучше вспомнил, как кошкам кишки выпускал! Мясник!

Она повернулась к Коновалову и рассказала о том, что Максим – младший брат покойной жены дяди Толи – развлекался в детстве тем, что мучил всякую попавшуюся в его руки живность.

– То птичке крыло отломает, то кутенку лапку! А то порежет осколком стекла какому-нибудь малышу кожу и смотрит, как тот, бедненький, заливается слезами!

Не знаю, какая муха укусила бабушку и чего она добивалась, рассказывая Коновалову о садистских наклонностях Максима Валерьяновича, которые, как считалось, остались в далеком прошлом, но только Коновалов понял ее так, как и должен понять сотрудник убойного отдела, расследующий жестокое немотивированное убийство.

Не подходя близко к Максиму Валерьяновичу и стараясь не смотреть ему в лицо, спросил, как часто, на какую тему и когда в последний раз он общался с Константином Худобиным.

Максим Валерьянович в ответ обиженно нахмурился, отчего морщины на щеках стали глубже, а кожа белее, посмотрел на Коновалова так, словно хотел найти на его теле наиболее уязвимое место, и сказал, что с Константином, как и со всеми Худобиными, общался и общается крайне редко.

– И вообще, у меня не было причин убивать его, – добавил он. – У нас с ним не было никаких дел. Я не испытывал к нему ни любви, ни ненависти, в отличие, кстати, от Екатерины Николаевны, его родной тетки.

– А что Екатерина Николаевна? – живо заинтересовался Коновалов.

Выпрямившись в кресле, Рыльский с нескрываемым удовольствием рассказал всем известную историю о том, как однажды бабушка гонялась по квартире со скалкой за Константином и кричала, что задушит его собственными руками.

– И задушила б, если б поймала! – подтвердила бабушка. – Вы только послушайте, что он со мной учудил! Дал какой-то спекулянтке денег взаймы, а после того, как та его обманула, прибежал ко мне в слезах, сказал, что его якобы обворовала продавщица на толкучке! Назвал ее имя, Суслик, кажется, и попросил написать жалобу в ОБХСС! Каково, а?! Я приняла это за чистую монету, написала, как он велел, отослала куда надо, да потом еще показания ходила давать, дура!.. Скажите, разве можно так поступать с родной теткой?

Коновалов отрицательно покачал головой – нет, с родной теткой так поступать нельзя. Спросил только, как давно это было. Бабушка на секунду задумалась и ответила, что, если ей не изменяет память, это случилось одиннадцать лет назад.

Судя по тому, как поскучнело лицо Коновалова, стало ясно: одиннадцать лет – слишком большой срок для того, чтобы подозревать бабушку в убийстве.

– Но осадок-то остался! – не унимался Рыльский. – Ведь никто не станет отрицать того, что одного племянника, Виктора, она любила и продолжает любить, другого, Константина, – нет.

В этот момент Виктор, которому, по всей видимости, надоело слушать пустую болтовню Максима Валерьяновича, хлопнул по подлокотнику раскрытой пятерней.

– Ладно! – произнес он решительным тоном. – Честно говоря, не хотел никому рассказывать об этом случае, нехорошем, позорном для нашей семьи, ну да видно обойтись без этого уже нельзя.

Бросив на меня злой взгляд, он рассказал о том, как четырнадцатого февраля, в день тридцатилетия Виолетты, стал невольным свидетелем происшествия, которое теперь, в свете сегодняшних событий, выглядит совсем не так, как оно представлялось ему пять месяцев назад.

– Я ведь тогда думал, что на этом все закончится! А тут…

Вместо продолжения фразы Виктор огорченно махнул рукой. Собрался с мыслями и добавил, что собственными глазами видел, как я, пользуясь известной слабостью Виолетты к мужчинам и вину, а точнее, сначала к вину, потом к мужчинам, поздним вечером тискал ее в чулане.

– И именно в том чулане утром нашли сестру повешенной!

– Как! – ахнула бабушка. – Игорь был с Виолеттой? Со своей теткой!

Виктор в ответ демонстративно развел руками, дескать, смотрите сами, что это за человек, и, довольный произведенным эффектом, откинулся на спинку кресла.

Если бы можно было в эту секунду провалиться сквозь землю, я бы не преминул воспользоваться этой возможностью. Мне было стыдно. Но вместе с тем и обидно. Мало того что меня тогда почти что изнасиловали, так теперь еще и смотрят как на извращенца.

«А впрочем, – с огорчением вынужден был признать, – так оно, наверное, и есть. Только извращенец вроде меня способен заниматься сексом с немолодой пьяной женщиной в пыльном чулане».

Я поймал на себе взгляд Виктора – высокомерный, насмешливый, и во мне вновь заклокотала злость. Ну что за привычка у человека совать свой нос куда не следует!

Я повернулся к нему лицом и сказал, что, во-первых, еще неизвестно, кто