Темные гастроли - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 10

— Сестра, посмотрите, — обратился майор к медсестре, которая в это время набирала лекарство в шприц. — Кажется, он очнулся.

Медсестра подошла ближе, встретилась со взглядом больного и улыбнулась.

— А вы, молодой человек, оказывается, боец! — бодро произнесла она. — После таких травм мало кто может оправиться, а вы, смотрите-ка, прямо в бой рветесь. Ну, ну, — заметив беспокойство в глазах Здражевского, успокаивающим тоном продолжила медсестра. — Сейчас мы вам укольчик сделаем, и вы снова поспите. Сон, как вам известно, лучшее лекарство.

— Не… не… — промычал Здражевский, нервничая еще больше. — Ппп… ппу…

— Не старайтесь что-то сказать, сейчас это неважно, — настойчиво потребовала медсестра. — Для вас главное — покой. Вот и товарищ милиционер подтвердит. Правда, товарищ милиционер?

— Конечно, конечно, — вынужден был согласиться майор. — Поговорить успеем позже. А сейчас вам следует отдыхать, — повинуясь порыву, Девяткин сжал ладонь Здражевского. — Выздоравливайте, а бандитов, которые сделали это с вами, мы обязательно поймаем и накажем. Это я вам обещаю!

Он еще раз сжал ладонь Здражевского и попытался высвободить руку, но почувствовал, что тот пытается удержать ладонь в своей руке. Вместе с этим Здражевский перевел взгляд на майора и вновь попытался что-то сказать.

— Что такое? Вы хотите мне о что-то сообщить? — предположил майор.

Он увидел, как Здражевский едва заметно кивнул, и перевел беспокойный взгляд на медсестру, но та пожала плечами, занятая шприцем. Здражевский вновь шевельнул рукой, привлекая внимание майора.

— Вы вспомнили что-то? Хотите сообщить мне о нападавших? — спросил Девяткин.

Он почувствовал странное возбуждение, будто сейчас, сию минуту, прямо здесь, в реанимационной палате, должно было произойти что-то важное, что изменит ход расследования. Губы Здражевского зашевелились. Майор склонился к самому лицу, пытаясь по губам прочесть то, что пытался сказать пострадавший.

— Ппп… Пал… Нет… Бил он…

— Вы помните того, кто вас бил? — перевел невнятные слова Девяткин и увидел, как Здражевский в знак согласия кивнул. — Хорошо. Вы помните, как он выглядел? Как они выглядели? Так? — И снова еле заметный кивок. — У того, кто вас бил, чего-то не было? Чего именно?

Здражевский предпринял еще одну попытку произнести то, что казалось ему таким важным, но как ни силился, как ни старался, так и не смог выжать из себя что-то более удобоваримое, чем непонятное мычание. В этот момент медсестра ввела в вену шприц, и лекарство, попав в кровь, мгновенно сработало. Глаза Здражевского закрылись, рука ослабла, и он вновь отключился. Девяткин еще какое-то время стоял у постели больного, задумчиво глядя на истерзанное болью лицо, затем поправил простыню и вышел. В коридоре его встретил главврач.

— Ну что, Александр Евгеньевич, получили то, за чем пришли? — спросил он.

— Увы, Николай Николаевич, — Девяткин развел руками. — Несмотря на то что Здражевский на короткое время пришел в сознание, ощутимой пользы это мне не принесло.

— Он пришел в сознание? Это хороший знак, — главврач довольно потер руки. — Если и дальше так дело пойдет, денька через три-четыре он у нас плясать будет.

— Шутите? — догадался Девяткин.

— Нам, хирургам, оптимизм необходим как воздух, Александр Евгеньевич, — главврач бросил быстрый взгляд на наручные часы и заторопился. — Простите, у вас еще остались какие-то вопросы? Дело в том, что через час у меня совещание в министерстве, а туда только ехать полчаса.

— Нет, нет, больше никаких вопросов, — ответил Девяткин. — Вы оказались правы: приезжать в больницу не было смысла.

— Не расстраивайтесь, — ободрил майора главврач. — Быть может, в следующий раз повезет.

— Будем надеяться, что Здражевский выкарабкается. — Девяткин помолчал, затем совершенно неожиданно для себя вдруг разоткровенничался. — Знаете, мне показалось, что он хочет мне что-то сказать. Что-то по-настоящему важное. Слов я не разобрал, да это и не было похоже на слова, скорее мычание. И все же ощущение такое… Не могу передать, просто знаю, что прав.

Услышав слова майора, главврач решил задержаться еще на пару минут. Состояние Девяткина было ему знакомо по сотням родственников умирающих пациентов. В какой-то момент каждому из них начинало казаться, что вот сейчас произойдет что-то важное, что-то изменит ход событий. Но это была всего лишь иллюзия, страстное желание увидеть то, чего нет на самом деле. Сначала он собирался высказать свою мысль вслух, но затем передумал. Глядя майору в глаза, он тихо произнес:

— Возможно, вы еще поймете, чем именно он хотел с вами поделиться.

Не говоря ни слова, Девяткин кивнул, затем развернулся и зашагал к выходу.

* * *

Кому из живущих на земном шаре неизвестно, что значит театр для русского зрителя? Театр как река, текущая сквозь века: неизменно бодрящий, волнующий и непостоянный. Подмостки русского театра многолики: здесь и бурные страсти произведений Пушкина, и горькая усмешка повестей Гоголя, и нежная тоска романов Толстого… Театр рождает чудо преображения: в его стенах повседневность тает под софитами, обнажая вечное — любовь, предательство, поиск истины. Советский зритель — явление особое, отличающееся от театралов всех эпох и народов. Он входит в зал не ради мещанских развлечений, а ради одухотворенности. И выходит оттуда иным, с сердцем, полным света, унося частичку бессмертия его создателя. По всему Советскому Союзу инженеры и врачи, сталевары и кровельщики, учителя и их ученики спешили приобщиться к прекрасному, привнести в свою жизнь возвышенные эмоции, которые на протяжении многих веков дарил своему зрителю театр.

Воронежский зритель не был в этом вопросе исключением еще с далекого 1787 года, когда на воронежской земле только-только зародилось театральное искусство. В скромном зале губернского правления, под низкими сводами собирались офицеры и купцы — первые любители сцены. Вдохновленные столичными слухами о московских подмостках, они разыгрывали первые спектакли, где комедия перемежалась с трагедией. В самодельных люстрах от общего дыхания дрожали свечи, бархатный занавес, еще не напитавшийся многовековой пылью, плавно скользил по полозу, выструганному умелой рукой плотника, а помпезные кресла заменяли простые лавки.

Свой первый настоящий дом воронежский театр обрел уже к 1802-му: каменное здание на Большой Дворянской появилось силами энтузиастов и жертвователей. Здесь, среди кулис из кумача и расписных декораций с намеком на петербургскую пышность, впервые были поставлены трагедии Шекспира и комедии Фонвизина. В 1820-х воронежский театр обрел собственного гения, народного поэта Алексея Кольцова, чьи строки о донских степях, крестьянской жизни и любви наполнили подмостки тоской и проникновенностью. Зрители, от мещан в тулупах до генералов в мундирах, замирали в полумраке, чувствуя, как искусство обволакивает город, превращая обыденные истории в симфонию человеческих страстей.

Шли годы, менялся репертуар, приходили и уходили актеры… Большую