Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 52

огромную кастрюлю с манной кашей, Антонина встала на раздачу и, пока Василиса Васильевна нарезала хлеб и масло, стала разливать из больших тяжелых чайников чай по стаканам, которые стояли на подносе. Егорка, зная уже своё место, улегся на лавку досыпать – было, конечно, не так удобно, как на кровати, но подложенная телогрейка смягчала жесткость дерева, да и спать сильно еще хотелось.

Рабочие терпеливо, молча, ожидали, когда их пригласят к трапезе. Василиса Васильевна, нарезав хлеб и масло, ушла на кухню, предупредив:

– Еще пару минут. – И оттуда вышла уже с большим блюдом, на котором были разложены куски копченой рыбы.

– Муксунчик от директора за перевыполнение плана, – громко сказала она.

В это время очередь оживилась, но даже не от роскошного вида и запаха деликатеса, а от того, что Фикса пролез без очереди вперед:

– А ну-ка, Тонька, положи кусок мне пожирнее! – сверкнул он рондолевым зубом.

Антонина от такой наглости сначала замерла, потом громко ответила:

– Не Тонька я вам! А вообще-то, люди стоят в очереди.

– Да ладно, Тонюся, не ломайся! – улыбаясь, громко сказал Фикса.

Антонина ответить не успела – из кухни вылетел истопник.

– Стань в очередь, сказали тебе. – Алексей себя еле сдерживал.

– А ты кто такой?! – заводясь, громко спросил Фикса. – Мужики на лесоповале лес валят, а ты возле бабских юбок трешься! – Фикса посмотрел на очередь. – Хочешь поговорить? Пойдем выйдем!

– Пойдем! – Истопник выскочил из-за раздачи в зал, подскочил к Фиксе и, схватив его за ворот телогрейки, потянул к выходу.

Дальше, на входе в столовую, всё происходило еще стремительней: Фикса выхватил нож, ударил истопника в живот, но до живота не дотянулся – удар пришелся в левую руку Алексея. В ответ истопник со всей дури ударил кулаком правой руки. Фикса рухнул в дверной проем.

– Убил! – кто-то сказал негромко, но отчетливо в наступившей тишине.

Истопник поднял нож, сунул лезвием в щель между порогом и полом и, нажав на наборную рукоятку своим сапогом, отломил рукоятку у основания лезвия. Подбежала Василиса Васильевна, в руках у нее была коробка с медикаментами:

– Помогите кто-нибудь!.. Нет, Антонина, ты корми народ! – И она приказала истопнику: – Алеша, сними телогрейку и закатай рукав рубашки.

Двое рабочих подняли под руки Фиксу. Тот начал нечленораздельно материться, кровь, текшая из разбитого носа и рассеченной верхней губы, попала в рот, он выплюнул её на пол и вместе с кровью на пол упала фикса из цыганского золота. Рабочие попытались усадить его на скамью, но тот с нее сполз на пол, видимо, еще находясь в полусознательном состоянии от нокаутирующего удара.

Обработав спиртом и плотно перебинтовав ножевую рану истопника, которая, к счастью, оказалась неглубокой и не повредившей ни сухожилий, ни крупных сосудов, Василиса Васильевна приступила к обработке лица Фиксы: кусочком бинта, смоченного спиртом, она протерла его лицо, ребрами ладошек выправила свернутый на бок нос.

– Когда будешь умываться, не сдвинь – пусть так прихватится, – сказала она Фиксе.

– Доктор, а можно внутри спиртом смазать? – приходя в себя и пытаясь шутить, сказал Фикса.

– В другом месте бы тебе смазать, да скипидаром, чтоб бежал куда подальше от нормальных людей. Не мешал бы им жить, – ответила Василиса Васильевна.

Рядом оказался Сохатый, взглянул на Фиксу.

– Ну что, поел? – спросила Сохатого Василиса Васильевна.

– Угу, – ощерился он.

– Рыбка понравилась?

– Угу.

– Не «угу», а спасибо директору нашему сказать надо.

– Так мы же баш на баш: план на рыбу, – опять ощерился Сохатый.

– А, что с вас возьмешь, – махнула рукой Василиса Васильевна. – Кореша своего забирай.

– Я его предупреждал, – зло сказал Сохатый.

– Забирай, он нам тут не нужен! Да сухой паек ему возьми – пусть поест, когда сможет.

Антонина с Егоркой и Василисой Васильевной завтракали в последнюю очередь.

– Егор, ты манную кашу любишь? – спросила Василиса Васильевна, добавляя в кашу кусок масла.

– Очень, баба Вася, – ответил Егорка.

– А чай?

– С сахаром, очень!

– А копченую рыбку?

– Не-а!

– Это же муксун! Он очень вкусный! Ты ел его когда-нибудь?

– Не-а. Не ел.

– Тогда попробуй – пальчики оближешь.

– И ты, Тоня, тоже больше на рыбку налегай – кашу-то и дома поедите.

Рыба, действительно, была отменного вкуса, пахла дымком, специями, а малокостистое филе было жирным и прямо таяло во рту. Свежий, хрустящий хлеб, который пекли тут же в печи, не только подчеркивал вкус муксуна, но и впитывал в себя излишний рыбий жир. Егорка распробовал муксуна и особенно ему понравилось рыбье брюшко – наиболее сочная и ароматная часть, прикрепленная к прочной толстой рыбьей коже, которую Егорка обскабливал зубами, но саму кожу не ел, складывал на край тарелки, и свежий хлеб, кусочки которого он пропитывал рыбьим соком, оставшимся на его губах, и затем отправлял их в рот, причмокивая и, отчаянно, словно это было в последний раз, жуя челюстями.

– Теперь вы понимаете, почему я не могу здесь остаться? – спросила Антонина.

Василиса Васильевна доела кусок рыбы, сказала негромко:

– Кобели!

– Не дадут спокойной жизни, – подтвердила Антонина. – Ехали бы в город – там после войны столько одиноких женщин.

– А вот об этом не надо! Кто здесь работать будет? Может, еще я и на лесоповал поеду? – улыбнулась она.

Антонина молча кивнула, соглашаясь. Она смотрела на сидящую перед ней пожилую уже, но крепкую еще женщину невысокого роста с располневшей, но сбитой фигурой, с длинными, уложенными косой на затылке седыми волосами, которую в какой-нибудь городской очереди и выделить из толпы ничем особым невозможно. А здесь, и это было даже странно, но, впрочем, легко объяснимо её невероятным трудолюбием и душевной добротой, – на ней многое держалось. И Антонина начала понимать: почему Василиса Васильевна никуда не уезжает из леспромхоза – она была здесь нужна людям. И люди её по-своему, не объясняя и не признаваясь в этом, любили, ценили и уважали. И она людям платила своим почти материнским чувством и материнской заботой. Все или почти все люди чувствуют это отношение, особенно маленькие дети. Егорка прямо привязался к Василисе Васильевне: о чем-то с ней разговаривал, задавал кучу вопросов, а когда, сделав всю текущую работу на кухне и в столовой, Антонина решила прогуляться с сыном на затон, Егорка потянул за руку Василису Васильевну:

– Ну, баба Вася, пойдем с нами! Я покажу тебе, где рыба плавится!

Антонина с Егоркой сидели на старом, выцветшем от солнца, ветра и дождя белесом бревне, которое когда-то давно занесло на противоположный от пристани берег затона, и смотрели на кран, который грузил бревна на ржавую, давно не крашенную, баржу, стоявшую у пристани, на тайгу, встававшую зеленой плотной