Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 47

у окна, смотрящего на улицу, стоял стол, два стула с торцов и при входе – большой сундук, на котором спала бабушка, мать хозяйки, когда приезжала из деревни в город погостить. Хозяйка, повторюсь, особо не вмешивалась в жизнь квартиранток, но и сама не допускала в свою жизнь чужих: была молчалива и скрытна.

Чем было это обусловлено, Шура и Тоня особо не задумывались, да и дома бывали только для того, чтобы поспать – а всё остальное время проводили либо на работе, либо ходили по гостям к своим новым городским подружкам, либо к дальним деревенским родственникам, которые тоже перебрались в город, либо просто гуляли по городу. Город рос, становился всё красивее и красивее. А если вдруг наваливалась грусть, шли на пристань, смотрели на пароходы, плывущие вниз по Оби, мимо их дебаркадера, от которого до Варгатёра было рукой подать. Стояли, обнявшись, и плакали, вспоминая свое детство, брата Лёню, отца и мамочку. После этих слез и воспоминаний жизнь становилась чуть светлее и вновь появлялись силы, чтобы работать и просто жить: разговаривать, смеяться, петь и даже ходить на танцы. Так, подбадривая и поддерживая друг друга – они потому и съехали из своих общежитий, где у них были койки, на съемное жилье, чтобы быть вместе, жить своей семьей.

Недостатком было то, что общественный транспорт тогда в том районе не ходил, поэтому возвращались с работы пешком. Городское освещение было только на Красном проспекте, и приходилось идти по темным улочкам, ускоряя от страха шаг. Но время притупляет всё, в том числе и страх, и со временем они привыкли и к этим вынужденным пешим прогулкам, и к темным улочкам. Иногда их сопровождали кавалеры-смельчаки, вызвавшиеся сопровождать до самой калитки. Но большинство кавалеров после таких длинных проводин, попробовав раз, исчезали. А некоторых сестры и сами отшивали. Но двое провожатых все же делали это регулярно, и если бы позволяла работа, каждый вечер. Но Александр был шеф-поваром в заводской столовой, где работала Шура, рабочий день у него начинался в четыре утра, и работал часов до четырех дня, а Шура – официантка, приходила на работу к десяти и уходила часов в девять-десять вечера. Что называется, графики не совпадали, и Александр провожал Шуру только перед своим выходным. А Сергей, Тонин ухажер, и вовсе служил в линейном отделе милиции на железнодорожном вокзале и, как говорят, и вовсе жил на работе, вырывался на проводы редко. Да и Тоня его особо не жаловала, близко не подпускала, да и Шура после Севлагеря к людям в форме относилась со страхом и ненавистью, исключение, пожалуй, составляли лишь военные, участники войны, поэтому Сергей всегда шел позади них, отставая на несколько шагов. А после того памятного мартовского вечера Сергей, казалось, и вовсе исчез из их провожатых.

Тоня стояла на темной стороне улицы почти напротив большого кирпичного дома с колоннами, которые, впрочем, были закрыты гигантским красным полотном с портретом вождя всех народов в черной траурной рамке, с черными траурными бантами-лентами по углам. Март в Сибири еще считается зимним месяцем, улицы, кроме проезжей части и узких проходов по тротуарам, были завалены снегом, который яркое, нацеленное на весну, солнце, находясь в дневном зените, уже начинало безжалостно растапливать, особенно на южной стороне. Почерневшие, протаявшие ледяные сосульки сугробов источали в воздух запах весны, который и придавал свежее настроение, и надежды на новую, счастливую жизнь. Тоня, еще до конца не осознавая, вдруг интуитивно почувствовала это. И уже внутренне не сдерживала себя, как бы сделала шаг навстречу и этому неизведанному новому, и новому отношению к своей жизни.

Шура запаздывала. Тоня начинала немного переживать за сестренку, взглянула на Сергея, молча ожидавшего в нескольких шагах от нее. Сергей пришел прямо с многосуточного дежурства, на котором он находился с момента извещения о смерти вождя всех народов и до всенародного прощания с ним. И был в форме: в форменном полушубке с сержантскими погонами, перепоясанном портупеей, к которой крепилась кобура с пистолетом, милицейских галифе, подшитых валенках, подвернутых сверху, и в теплой зимней кубанке с красным верхом. Сергей молчал и даже не делал попыток заговорить. Тоня вдруг вспомнила, как Сергей вскоре после войны приезжал в свою деревню, которая была в пяти километрах от Варгатёра, чтобы попроведовать родителей, и пешком пришел к ней. Мама знала его еще с довоенной поры, пустила в дом, Сергей сел на лавку, возле стола и просидел молча несколько часов. Молчал он и тогда, когда с работы пришла Тоня – всё смотрел на нее. А потом так же молча поднялся со скамьи и ушел, не сказав ни слова. От этих воспоминаний Тоня чуть не засмеялась, но, поймав суровый взгляд покойного вождя всех народов, сдержалась.

В это время из проулка появилась Шура. В отличие от Тони, она не сдерживалась, громко крикнула:

– Уже иду! Бегу даже, прости, сестрёнка! – И, перебежав улицу, остановилась, запыхавшись.

Тоня почувствовала запах спиртного.

– Ты что, выпила?

– Да, Тонька, так мне что-то сегодня захотелось. И повод был – поминки! – усмехнулась Шура. – Ну, что ты смотришь, таракан усатый? – обращаясь к вождю всех народов, громко сказала Шура. – Тебя поминали! – И она плюнула в сторону портрета.

Всё дальнейшее произошло в считанные мгновения: Сергей, оказавшийся рядом, схватил Шуру за предплечье и быстро затащил её с центральной улицы в подворотню.

– Отпусти ты меня, Мухомор! – закричала Шура. – Да отпусти – синяки будут!

Сергей разжал руку.

– Ну чего ты всё ходишь?! Не любит она тебя! Скажи ты ему, Тоня!

Тоня, еще до конца всего не осознавшая, стояла молча.

Сергей развернулся и ушел, не сказав, как всегда, ни слова…

Перемены в стране назревали исподволь, и какое-то время еще казалось, что всё остается по-прежнему. Так же, как прежде, люди ходили на работу, так же, как прежде, люди были молчаливы и хмуры, так же, как прежде, город был серым и все, что было в нем, было тоже серым, телогреечным, но, как неотвратимо наступающая весна растапливает почерневший от яркого солнца залежавшийся снег, а первый весенний дождь смывает всю зимнюю копоть от печных труб и котельных, так и первые признаки больших перемены в жизни людей стали проявляться, казалось бы, в самых необычных, неожиданных местах. И Шура первой это почувствовала.

– Смотри, сколько народу! – сказала она Тоне, когда они приехали на барахолку за новыми туфлями к лету.

И, действительно, людей было много, и поведение их изменилось: стало то ли более шумным, то ли более уверенным в своих действиях.