Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 32

– Про сплошную коллективизацию слышал? – спросил командир.

– Нет.

– Вся огромная страна строит первое в мире коммунистическое государство, где нет места разной контре: попам, буржуям и кулакам! Ты хоть знаешь, как называется это государство?

– Рассея? – спросил Онисим.

– Неправильно! Учить вас всех надо! Наше государство называется Союз Советских Социалистических Республик! И у нас все принадлежит трудовому народу: и заводы, и земля, и скот! Всё всему народу, а не отдельным отщепенцам вроде тебя. Понятно?

Онисим промолчал.

– А если понятно, то одевайся – пойдем скот считать! Да и бойцам нужен ночлег, покажешь, где можно расположиться.

– А что показывать? Берите любую избу, а то и две, двери не заперты, печи топите, дрова есть, наготовлены. Скот и кони в стайках, в загонах, хотите – считайте, – произнес Онисим.

– Оружие у вас есть? – спросил командир.

– А как же? Вон две берданки – от волков защита.

– Забери, – сказал командир бойцу…

Пока часть бойцов протапливала печи в трех пустых избах да готовила горячую еду, остальные, не считая караульных – двух верховых, которые патрулировали подходы к деревне со стороны реки и со стороны тайги, во главе с командиром принялись пересчитывать живность староверов, занося сведения в командирский блокнот, да ссыпали зерно из ларей в мешки, благо его было не так уж и много – выращивалось только для себя, а не на продажу.

Кержак уперся, не пошел переписывать скот даже под угрозой трибунала, и энкавэдешникам пришлось все делать самим: открывать стайки, благо что с собой были загодя взяты керосиновые лампы, которые освещали темные помещения, считать коров, телок, бычков, лошадей, овец.

– Кур тоже считать? – спросил боец.

Командир на секунду задумался.

– А как мы их потащим до райцентра? А если запишем, так с нас же и спросят, – сказал командир.

– Так что с ними делать? – повторил боец.

– А ничего. В суп их! Хотя мясо-то у несушек жесткое. Ладно, утром порешаем. А сейчас с десяток пожирнее отбери – по акту реквизируем на прокорм бойцам.

– Так тут всего их десяток и есть, – посчитал боец.

– Ну тогда о чем разговор? – сказал командир.

Когда проходили мимо старого сарая, из-под подпертой двери просунулась собачья морда. Широкие ноздри втянули чужой запах, и появился недобрый оскал.

– Ты прав, – кивнул командир бойцу. – Закрыли они своих собачек и приказали не лаять.

Собаки, будто ждали команды, начали рычать, лаять и скрести когтями хлипкую дверь.

– Изготовиться! – сказал командир, вытащив из кобуры револьвер.

Бойцы сняли из-за спин винтовки, клацнули затворами, направили стволы в сторону сарая.

– Открывай! – скомандовал старший бойцу, который поделился догадкой насчет собак с командиром.

Боец ногой сбил подпорку, дверь распахнулась, и собаки, которые скребли и лаяли, бросились на чужаков.

Командир, вместо команды: «Огонь!» первым выстрелил из револьвера. Вслед за револьверным выстрелом зазвучали винтовочные выстрелы. Собаки, взвизгивая, падали на снег, окрашивая его своей кровью. Впрочем, в свете взошедшей над горизонтом луны кровь не казалась, как кумач, красной, а была лишь темным пятном на белом снегу. Лишь одной крупной белой лайке, которая метнулась под ноги бойцу, сбившему подпорку двери, удалось спастись. Она от растерявшегося бойца прыгнула за угол сарая и, сливаясь с белым снегом, рванула по полю к спасительной тайге. И ей не страшны были в этот момент лесные волки – здесь был зверь беспощаднее и страшнее!

Онисим, конечно, слышал и выстрелы, и визг собак. Слышал, как мычал потревоженный чужими людьми скот, как ржали его лошади, не подпуская к себе чужаков, как блеяли овцы и как испуганно кудахтали куры. Слышал и все исступленнее молился. Молился и его отец, седой, как лунь, старик, молились и мать Онисима, и жена, встав рядом на колени. Молились и сыновья-погодки, стоя на коленях рядом.

Но ближе к полуночи, когда чужие люди снаружи их избы наконец угомонились, Онисим сказал сыновьям, чтобы лезли на печь спать. А когда звезды на небе и луна засветили особо ярко, на пике лютой ночной стужи, Онисим переоделся в чистое исподнее белье и в одном исподнем и босиком вышел из избы.

Он шел медленно по мягкому снегу, минуя избы, где спали чужие люди, минуя стайки, загоны, огороды и поле. Шел к высокому сосновому бору, который уже не сторожил верховой караульный, сморенный морозом и усталостью. Дойдя до бора, Онисим повернул вправо, в небольшой, поросший тайгой лог. Когда он сворачивал, то краем глаза увидел, как следом за ним, на небольшом расстоянии от него, идут в чистом исподнем белье и босиком седой, но еще крепкий, старик, его отец, его мать в одной нижней белой сорочке и тоже босиком, и его жена тоже босиком и в одной сорочке. Волосы у женщин были непривычно распущены, прикрывали плечи и их спины до пояса. Жена прижимала к груди младенца Игнашку, на котором была лишь одна белая распашонка. Игнашка от холода начал было плакать, но мать дала ему титю с горячим молочком.

И никто не остановил их, никто не помешал им. Видимо, на все была воля Божья. Или, может, Бог отвлекся в это время на более важные дела – ведь в тот год взошли на эшафот сотни тысяч ни в чем не повинных людей.

Онисим остановился у огромного камня, который катился миллионы лет назад по логу, но так и не докатился до Большой реки, где вода да лед со временем раскололи бы его на мелкие кусочки, превратив в камни кругляши, которые устилали русло реки. Место было укромным и тихим. Он двумя пальцами перекрестил и этот камень, и укромное место под ним, перекрестился и поклонился на восток, выбрал место поровнее и лег на спину. Мягкий снег, словно перина, принял его, но под жаром тела начал подтаивать, становясь негостеприимно твердым. Но это было уже не важно. Онисим поправил деревянный крест у себя на груди, начал негромко молиться:

– В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой:

Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми.

Аминь.

Рядом легла на снег жена Онисима. Одной рукой она прижала к себе Игнашку, второй взяла за руку мужа.

С другой стороны Онисима, метрах в двух – там место было поровнее, легли на снег отец и мать Онисима. Старик тоже смотрел на звезды и читал молитву, голос его постепенно становился все тише и тише.

Организм Онисима был еще сильным и сопротивлялся лютому морозу дольше всех. Первая душа вылетела из маленького тельца Игнашки, который, вскрикнув надрывно несколько раз, успокоился, погружаясь