Марионетка - Николай Владимирович Андреев Страница 10

Закрыв ладонями уши, Романов отошел от окна.

«Завтра, – подумал он, – завтра этот мальчик наиграется в свой хоккей и забудет о своем сегодняшнем переживании. А как мне забыть о своем? Что мне делать? Позвонить и еще раз назначить ей свидание? Так ведь откажется… откажется… откажется…»

Романов несколько раз прошелся по комнате. Словно желая удостовериться в том, что слово «неудачник» действительно написано на его лбу, остановился перед большим зеркалом жены. Одним движением сбросил с тумбочки газету, сел на пуфик и посмотрел на свое отражение.

Никакой надписи не было. А были морщины возле рта, опущенные уголки губ, желтые зубы, редкие волосы вокруг небольшой залысины чуть выше лба и нездоровый цвет кожи. И только глаза, печально взирая на всё происходящее вокруг, подобно тому как любящая мать наблюдает за веселыми проделками своего безнадежно больного малыша, немного скрашивали унылое впечатление от безрадостного зрелища.

Он долго смотрел на свое отражение. Потом подмигнул ему.

– Ну что, Васек, облом? Стихов писать мы не умеем, денег у нас нет, и что у нас осталось? Ну, ответь, что в нас есть такого, что могло бы привлечь к нам женщин? И не просто женщин, а женщин, которые нам нравятся! А-а-а… – Романов погрозил отражению пальцем, – я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что даже тогда, когда мы с тобой не были нищими и мнили себя хорошими поэтами, нам и в голову не приходило мечтать о Синди Кроуфорд и Линде Евангелисте? Врешь! Врешь! Может, мы и не мечтали о них, но это только потому, что нам было достаточно того, что мы не исключали возможности когда-нибудь встретиться с ними. Ты хочешь сказать, на фиг они нужны нам? Согласен – на фиг они нам не нужны! Нам нужно другое, нечто более важное… Нам крайне необходимо сознание того, что это в принципе возможно. Одно только это, и больше ничего! Ты спрашиваешь, чего я волнуюсь? А я не волнуюсь. Я бешусь! Бешусь оттого, что вижу, как мы для многих постепенно превращаемся в изгоев, и я, умный человек, бессилен что-либо изменить! Стихов писать, как оказалось, мы не умеем, денег нет и не предвидится, а если учесть возраст и твою уродливую внешность, то скоро одни только разбитные разведенки и многодетные мамаши станут нашими синди кроуфордами и линдами евангелистами. – Романов скорчил рожу и прогнусавил, подражая голосу актера, дублирующего порнографические фильмы: – Вась, ты кого больше хочешь, Синдиху из гастронома или Линдочку из ЖЭУ? – Он отодвинулся от зеркала и, нахмурив брови, с отвращением посмотрел на себя. – Ну и видок! Глаза б мои на тебя не смотрели, урод… Тьфу!

Романов плюнул в свое отражение. Встал и рукавом рубашки, желая замазать ненавистное лицо, тщательно растер слюну по всей поверхности зеркала.

24 апреля

Сергей Страхов, грузный мужчина лет тридцати пяти, одетый в спортивное трико и плотно облегающую тело футболку, отчего его огромный живот казался бо́льшим, чем был на самом деле, словами: «Вот так мы и живем» закончил краткий обзор последних новостей, после чего взял в руку бутылку «Абсолюта» и разлил по рюмкам водку.

– Ну, Вась, теперь ты скажи что-нибудь… Мы ж, в конце концов, не алкаши какие-нибудь – просто так пить, правильно?

Взяв рюмку, Романов на секунду задумался.

– Знаешь что… Давай выпьем за старую дружбу. А еще – за нашу молодость. За время, сблизившее нас и сделавшее нас такими, какими мы стали.

– Давай, – согласно кивнул Страхов.

Чокнулся с Романовым. Крякнул и медленно с удовольствием выпил.

– Эх, молодость, молодость! – Бережно, двумя пальцами, он взял с тарелки шпротину за хвост и, запрокинув голову, опустил в рот. – Я часто вспоминаю это время. Как ты меня постоянно долбил, заставлял учиться. Помнишь?

– Давно это было.

– Давно, – согласился Страхов. – А вот ответь мне на один вопрос. Только честно. Скажи, сумели бы мы тогда открыть наше кафе, обладай мы этими самыми знаниями, а? Я тут на днях подумал: по твоей науке мы должны были не только разориться в первые месяцы работы, но и вообще никогда не открыться.

– Молодые были, глупые. А дуракам, как известно, иногда везет.

– Не скажи! Кое-какие знания, конечно, нужны – кто спорит. Но главное в бизнесе не это. Главное – вот! – Страхов сжал кулак и показал его Романову. – Знать, чего хочешь, и всеми путями добиваться этого. А вся эта твоя наука, – он пренебрежительно махнул рукой, – вон, у бюро занятости с утра очередь занимает, выбирай любого, если приспичило.

– Так ты что, хочешь сказать: чем тупее, тем больше шансов разбогатеть?

– А-а-а… – Страхов зло сузил зрачки, – задело! А я, между прочим, говорю не о тупых. Ты, кстати, тоже аспирантур не заканчивал. Я говорю о том, что все твои книжки по маркетингу и, как там его… менеджменту только путают людей, сбивают их с толку.

– Чушь какая-то!

Наклонившись над столом, Страхов ткнул в сторону Романова указательным пальцем.

– Иной умник вроде тебя прочтет несколько мудреных книжек и думает, будто стал после этого бизнесменом. Черта с два! – Указательный палец Страхова сначала плавно трансформировался в кукиш, кукиш – в кулак. – А если ты будешь и дальше хамить – получишь по шее. Я ведь не посмотрю, что ты когда-то был моим компаньоном.

Страхов выпрямился. Взял в руки бутылку «Абсолюта» и, приподняв над столом, внимательно осмотрел дно.

Оставшись недовольным увиденным, повернул голову в сторону двери.

– Зинка! – крикнул он. – Тащи еще водки!

Откуда-то из глубины квартиры донесся голос Зины – жены Страхова, посоветовавший сделать это ему самому. Прошло еще десять секунд, и на кухне появилась сама Зина.

Невысокая, круглая, с простым доброжелательным лицом, она выглядела и вела себя как бабушка, ухаживающая за горячо любимыми внуками. Открыла навесной кухонный шкаф, вынула из него еще одну бутылку «Абсолюта» и, быстро протерев полотенцем, поставила на стол.

– Свободна! – Страхов махнул на жену рукой.

Взял бутылку, одним движением скрутил пробку и разлил по рюмкам водку.

– Ты вот, наверное, смотришь на меня и думаешь, как несправедлива жизнь. Мол, Серега-дурак, не прочитавший за всю жизнь ни одной книжки, жирует: попивает шведскую водочку, катается на хорошей тачке, отдыхает на Канарах, – а я, такой раскрасавец, вынужден просить у него денег… взаймы, естественно.

– Я не говорил, что ты – дурак…

– Еще б ты это сказал!

– И я пришел