Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский Страница 14

Так прошло много времени, пока жена не сообщила об этих посещениях своему мужу. По совету князя, Феврония спросила змея, от чего ему будет смерть, и узнала, что «от Петрова плеча, от агрикова меча». Случайно по указанию одного мальчика этот агриков меч, оставшийся после битвы богатырей, нашли в церкви и брат князя царевич зарубил змея[119]. Об этом агриковом мече повествует сказка о Добрыне Никитиче, который победил им Тугарина Змеевича, сказочное олицетворение темной силы[120].

Принимают бесы образы и других гадов: жаб, мышей и пр., а особенно мышей и животных: собак, львов, медведей, волков и пр. Эти образы также имеют для себя основание в Священном Писании. В Апокалипсисе говорится:

«И видел я выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам» (Откр. 16, 13).

По апостолу, дьявол

«ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить» (1 Петр. 5, 8; ср. Откр. 13, 2).

В речи Христа о пастыре добром говорится о «мысленных» волках, расхищающих «словесных» овец (Иоан. 10, 12).

Вообще все эти животные образы дьявола употребляются частью для выражения его крайней гадливости, частью, – для выражения его хищных наклонностей. Известно, например, каким презрением пользуется на Востоке собака – грязная, вонючая, питающаяся городскими отбросами; слово «циник»[121] дает нам яркое представление об этом отношении к ним.

Превращение бесов в различных животных, – художественный мотив, разработанный еще в восточных патериках[122], откуда перешел и в древнерусскую литературу. В Киево-печерском патерике в житии Исаакия затворника рассказывается:

«другоици страшахуть и в образе медвежи, овогда же лютым зверем, ово влком, ово змие полозяху к нему, ово ли жабы, и мыши и всяк гад, аци же и сами скверни и злы в видении»[123].

Там же Феодосий Печерский рассказывает о себе:

«единой бо ми в нощи, поющу в кельи обычныея псˉлмы, и се пес черн ста предо мною, яко же мне нельзе ни поклоонитися»[124].

В житии Стефана Комельского читаем:

«Превращался убо враг сы демон во зверское видение в медведя и волки и притече нощию к келии св. Стефана и рыкающе и зубы скрегчуще, хотя святаго устрашити и сим из пустыни изгнати»[125].

Это – ходячая фраза, встречающаяся во многих северных житиях[126].

Излюбленными человеческими фигурами для превращений бесов являются образы воина, разбойников, иностранцев, монаха и проч. Эти образы также имеют для себя некоторое основание в библии и историю в византийской агиографии.

Ап. Павел пишет: «Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских, потому что наша брань – против духов злобы поднебесных» (Еф. 6, 11–12), говорит также о раскаленных стрелах лукавого (Еф. 6, 11–16). Не мудрено, что дьявол является в патериках в виде воина. В «Луге Духовном» читаем:

«Однажды ночью он (Маркелл) встал для совершения правила. Начал правило – и слышит звук трубы как бы на войне. Смущенный этим, старец размышлял: откуда этот звук? Воинов здесь нет, время мирное. Среди этих размышлений он видит близ себя демона, который сказал ему: нет, теперь война! Если же не желаешь воевать и подвергаться нападениям, ступай – ложись и спи и не потерпишь нападений»[127].

В образе же воина бес обходит братию Печерского монастыря, кидая на них цветы[128]. В образе воина он клевещет князю на Авраамия Ростовского, что он скрывает сокровище[129] и пр.

Образ разбойников явно основывается на словах Евангелия (Иоан. 10, 1). Рассказов об явлениях им в этом образе много. Так, в житии Варлаама Важеского рассказывается следующий случай.

Однажды к монастырскому сторожу по имени Панфилу пришла толпа бесов «видом и образом разбойничьим» как будто разорить монастырь и разграбить монастырскую казну. Они напали на Панфила «в руках имуще луки и стрелы, мечи и сумицы, люте устремляющеся, грозяху изсещи его», заставляя его отойти от казны и бежать в лес[130]. К этому образу близок образ каменщиков с мотыгами и заступами приходящих раскопать келию святого, а вместе «загрести» и его[131] или с «ужем» хотя утащить святого в озеро[132].

В Евангелии Христос говорит иудеям: ваш отец диавол (Иоан. 8. 44; ср. Откр. 3, 9). Исходя из этого, в византийской агиографической литературе стали представлять беса в образе иудея[133]. Обычно символ вскоре становится центром самостоятельного художественного внимания, и бес в византийской литературе скоро обогатился образом агарянина и измаильского купца, представителей враждебных народов[134]. Но особенно часто стали изображать беса в образе мурина – эфиопа, тем более, что черный цвет кожи очень шел к представителям царства тьмы. Представление беса в образе агарянина и мурина перешли и на Русь. Чаще встречается бес в образе «черного мурина», «темнообразного синца», хотя эфиопов не видывал наверно никто из русских того времени. Так, по житию Пафнутия Боровского, один старец увидел в церкви «некоего мурина, имуща на главе шлем остр зело, сам же клокать от различных цветов клочие имый и в руце крюк железень»[135]. Там же рассказывается о видении «некоего черна видением, бросавшаго горящия головни на келии двоих ссорившихся иноков»[136]. Перешедши на Русь, мотив изображать беса в образе иноземцев дал здесь образы ляха (поляка) и литовца. Так, Матфей Прозорливый видел беса в образе ляха в луде[137], а пр. Сергий «в одеждах литовских островерхих»[138]. В «Повести о Савве Грудцыне» на вопрос Саввы:

«что убо, братие, яко видех у отца твоего, окрест престола его юнош много крилатых стоящих? Бес же, улыбаяся, рече ему: или не веси, яко мнозии языцы служат отцу моему, индеи персы и инии мнози?»[139].

В византийской этнографии были странные курьезы: наряду с действительно существовавшими народами в ней представлялись также и фантастические: люди об одном глазе – циклопы, с песьей головой – кинокефалы[140], антиподы, живущие под землей и проч. Все старания языческих ученых, как Плиния, разуверить в этих баснях оказались напрасными. Дивьи люди встречаются в византийском романе «Александрия», но, что для нас интересно, также – и в виде бесов. В