Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский Страница 13

Так как «Великое Зерцало» – памятник, перешедший к нам из Польши, то мы решаемся думать, что и слово «черт» польского происхождения (czart) и перешло к нам приблизительно с ХVII века. В западнославянской мифологии этим именем называлось болотное божество, нечто вроде лешего[103] (впрочем, и у нас говорят: «ступай к черту в болото!»). Поэтому в своей работе мы не будем употреблять слова «черт», а везде будем употреблять слово «бес».

Что же за образы скрываются под этими именами?

Бесы – духи. Священное Писание часто называет их духами, которые костей и плоти не имеют (Лк. 24, 39). Но представление о злых духах еще в первохристианстве приняли грубо-материальные черты. «Каждый дух крылат, а также ангелы и демоны», говорит Тертуллиан, который самое существо Божие и человеческую душу представлял материальной[104]. Демоны произошли от смешения сынов Божиих с сынами человеческими[105], почему они не могут не быть существами материальными.

Материализм в представлении демонов поддерживался в первохристианстве отожествлением их с языческими богами, так что различные мифологические вымыслы о похождениях Юпитера, Вакха, Аполлона, о страстях, волокитствах и пирах олимпийцев считались не сказками, а фантазией[106].

В древнерусской литературе бесы рисуются в чувственных чертах. В летописи новгородца: «то каци суть бози ваши?» кудесник из Чуди отвечает: «суть же образом черни, крилаты, хвосты имуще»[107]. В «Повести о бесноватой жене Соломении» рассказывается, как однажды Соломония увидела «демона, пришедшаго к ней зверским образом, мохната, имуща кнохти, и ляже к ней на одр»[108]. Она увидела в церкви множество бесов, «а видение они окаяннии бяху черни, и сини, и изуверы и страшны и бяше яко туча велика»[109]. Св. Прокопий показал ей демона: «Аз же зря его видением черн и хвост бяше у него, уста же дебела и страшна»[110]. Бесы в этой повести говорят, пьют, едят, совершают сношение с женщинами. Соломония зачинает – их в «утробе», носит их под сердцем, только не девять месяцев, а полтора года, и, наконец, рождает, только не по одному, а сначала сразу шесть, затем двоих, а всего, т. о., одиннадцать бесенят. Новорожденные «ссаху ея за сосцы яко змии лютыи». Хотя бесенята здесь и рождаются от женщины, но есть и бесы женского пола (чертовки): так, к Соломонии приходит «темнообразная жена» в качестве повивальной бабки, в обществе бесов Соломония встречается с «девкою Ярославкою». Бесы в этой повести даже умирают.

«Бысть туча велия с молниею и со громом страшным и тресканием зелным и нача их молниею палити и убиша их многое множество. И бяше их блато и езеро исполнено аки смолою»[111].

Святой Иоанн, разрезав утробу Соломонии, вынул оттуда демона и подал его св. Прокопию («демон же нача вопити великим гласом и витися в руце его»), который «положи его окаянного на помосте и закла его кочергами»[112]. Точно также святые Прокопий и Иоанн поступают и с другими бесами: св. Иоанн вынимает их по одному из утробы Соломонии, а св. Прокопий закалывает их кочергами и даже наступает на них и давит своей ногой. Т. о., бес по древнерусскому представлению черного или синего цвета, покрыт шерстью, крылат, с хвостом, с когтями на руках и ногах и имеет вид какого-то фантастического животного со всеми животными отправлениями.

Но от животных он отличается способностью принимать на себя различные образы. Основание для такого представления есть в Библии, где повествуется об искушении Евы дьяволом в виде змея, и говорится, что Сатана может преобразоваться в ангела света, а слуги его – принимать на себя вид слуг добра (2 Кор. 11, 4)[113].

Это представление особенно было художественно развито в восточных патериках и житиях. С ними оно перешло на Русь и здесь встретилось с языческим верованием в оборотней. Так о Всеславе Полоцком говорится в «Слове о полку Игореве»:

«Всеслав князь людям судил князьям города рядил, а сам в ночь волком рыскал – великому хрсу волком путь перебегал».

Бесы, однако, принимают на себя такие образы, которые в то же время характеризуют их духовную природу. Чтобы обозреть их, мы разделим их на образы естественные и сверхестественные, а первые – на животные и человеческие.

Самым элементарным образом дьявола является змий. Он, конечно, заимствован из книги Бытия, где змей искушает Еву. В Апокалипсисе мы также встречаем этот образ, причем он уже переходит в громадного дракона (12, 3–4; 7–9; 13–17; 13, 2–11; 16, 13). Встречаем мы этот образ и в древних патериках. Так, в «Луге Духовном» читаем: «Проходя пустыней близ Каламона, я увидел огромного змея, который сползал с горы к Каламону. Змей был так велик, что при своих движениях представлял вид как бы свода, и я прошел невредимо под этим сводом. Я понял, что диавол хотел ослабить мое усердие»[114].

В «Лавсаике» бес вышел из бесноватого, и превратившись в огромного дракона локтей в семьдесят, ушел в «чермное море»[115].

Очень популярны были в древней Руси жития великомученика Георгия и Феодора Тирона, повествующие о борьбе их с драконами[116]. Этот образ был очень удобным для символизации духа зла: он говорил о его мудрости (Быт. 3, 1; Mq. 10, 16), изворотливости, отвратительности и слабости (Быт. 3, 15).

Змей встречается во многих древнерусских житиях. В житии Никиты Переяславского раcсказывается, как «единою нощию исплзе змей превелик посреди келия его»[117].

В образе дракона дьявол является в житии Иоанна Многострадального. Обуреваемый блудною страстью Иоанн закопал себя на 30 лет в землю по грудь. Дьявол сначала изгонял его огнем из-под земли, а затем стал прилетать к нему «в виде змия страшна и люта зело всего мя пожрети хотяща и дышуща пламенем и искрыми пожигая мя». В ночь на Пасху «внезапу нападе на мя лютыи тои змии и главу мою и руце во уста своя вложи и опалиша ми власы на главе и на браде, яко же видиши мя ныне»[118]. Библейский змей в житии Петра и Февронии Муромских сливается со сказочным змеем, который, по народному верованию, прилетает к женщинам, особенно тоскующим по мужу, и иссушает их.

«Искони ненавидяй добра роду человеческому