Глазарий языка. Энциклопедия русского языка, меняющая представление о справочной литературе - Сергей Игоревич Монахов Страница 83

Так и жил бы «Боян / баян» своей не очень приметной жизнью в русском языке, мерещась нам в облике древнерусского Гомера-Дамблдора, если бы не Петр Егорович Стерлигов – петербургский музыкальный мастер, который изготовил в 1907 году модернизированный вариант недавно изобретенной в Европе хроматической гармоники для знаменитого гармониста Я.Ф. Орланского-Титаренко. Гармонист назвал инструмент именем древнерусского Баяна, хотя тот гармони не знал и играл, судя по «Слову о полку Игореве», на чем-то струнном.

Название «баян» быстро прижилось и уже в 1930-е годы попало в словарь под ред. Д.Н. Ушакова. В XX веке оно обросло обособившимися переносными жаргонными значениями (ср. «баян» – «шприц» у наркоманов) и даже вошло в состав устойчивых оборотов разговорно-просторечного характера («нужен, как козе баян» и др.).

На рубеже веков у слова появилось новое значение, широко распространившееся в интернет-среде, – «нечто, много раз повторявшееся и оттого банальное». Основная версия происхождения этого значения, возможно недалекая от истины, – редукция сначала до словосочетания, а затем и до одного слова анекдота «Хоронили тещу – порвали два баяна», ставшего знаком несмешной, набившей оскомину шутки. Яндекс дает нам первую фиксацию слова в этом значении в 2001 году. Особенности интернет-орфографии породили также вариант написания «боян», который закольцевал всю эту историю и вернул нас в 1800 год.

Так мы и живем теперь с тремя «баянами», связанными одной цепью. Судя по регулярности их появления (примерно раз в сто лет), следующего «баяна» осталось ждать лет восемьдесят.

День 4

Тонкая грань

Пьеса в одном действии

Культурно убранная горница. Стол, стул. Вид на Кремль. На стуле сидит гениальный российский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов. Смотрит на календарь.

Явление первое

Лермонтов. А вот в 1914 году мне бы исполнилось сто лет. М-да. (Пауза.) А в 2014 – двести… А в 3014, страшно сказать, тысяча двести. Ох, как время летит! Тут уже, глядишь, и помирать вскоре. (Напевает.) Умремте ж под Москвой, та-ра-та-та-та-ой, как наши братья умирали, ти-ти-ти-трали-ти-ти-вали!

Явление второе

Входит Один из родственников.

Один из родственников. Приветствую тебя, о, гениальный российский поэт!

Лермонтов (хмуро). Кто ты?

Один из родственников. Я один из твоих родственников.

Лермонтов. Чего тебе надо?

Один из родственников. Я пришел к тебе домой, чтобы увидеть то, что ты написал. (Подходит к столу, берет листок бумаги, читает.) М-да-а.

Лермонтов. Что, не нравится?

Один из родственников. Ты знаешь, как я тебя уважаю. Не за стишки, конечно. Стишки – тьфу, говно. А за то, что ты смелый офицер. Можно даже сказать, храбрый офицер! Ты натурально ходишь под пулями за интересы страны.

Лермонтов (морщась). Под какими еще пулями? Что ты несешь?

Один из родственников (не обращая внимания). Но касательно этого стиха я должен тебе открыто заявить: у меня буквально волосы на голове поднимаются дыбом. Я тебя прошу как родственника – смягчи.

Лермонтов. Что смягчить-то?

Один из родственников. Ну, во-первых, название. К чему это – «На смерть поэта»? Напиши – на заболевание, там, ОРВИ, я не знаю. Зачем драматизировать?

Лермонтов (ожесточаясь). Ах так? (Бьет по столу кулаком.)

Один из родственников. Что с тобой? Ты возмущен?

Лермонтов. Я очень возмущен. Я настолько возмущен, что я прямо сейчас усугублю…

Один из родственников. Пожалуйста, не усугубляй!

Лермонтов. Нет-нет! (Хохочет.) И знаешь что? Я не просто усугублю, я еще и заострю…

Один из родственников. О мой бог!

Лермонтов. Да-да! Именно заострю! Так прямо и заострю там, в конце! (Вскакивает со стула, декламирует.) «И вы не смоете всей вашей черной кровью поэта праведную кровь!» Понял?

Один из родственников. Ну что ж, теперь я все понял.

Лермонтов (садясь). Что ты понял?

Один из родственников. Да контра ты, вот и все. Действуешь по разрушению российской государственности.

Лермонтов (изумленно). Что? Кто ты?

Явление третье

Один из родственников снимает с лица маску; перед Лермонтовым появляется Никита Сергеевич Михалков.

Никита Сергеевич Михалков. Сказано ведь: родственник я твой. А тебя, пятую колонну, национал-предателя, оппозиционера хренова, нужно утопить просто-напросто в Черном море. Погрузить на баржу – и на дно. Чтобы ты не выступал. (Хихикает.) Будет тебе утопия. Понял, нет? У, вошь лагерная! Подожди у меня.

День 5

Щит и чаша – пища наша

У Вовы было яблоко, а у Димы груша. Вова съел яблоко, а потом взял Димину грушу и тоже ее съел.

– Что же ты делаешь?! – вскричал Дима.

– Так это ведь моя груша, – спокойно ответствовал Вова. – Вспомни в «Поэтике» Аристотеля: «Аналогией я называю такой случай, когда второе слово относится к первому так же, как четвертое к третьему. Поэтому вместо второго можно поставить четвертое, а вместо четвертого второе. Иногда присоединяют то слово, к которому заменяемое слово имеет отношение. Я имею в виду такой пример: чаша так же относится к Дионису, как щит к Арею; поэтому можно назвать чашу щитом Диониса, а щит чашей Арея. Или – что старость для жизни, то вечер для дня; поэтому можно назвать вечер старостью дня, а старость вечером жизни, или, как у Эмпедокла, закатом жизни».

– И к чему это? – не понял Дима.

Вова только вздохнул:

– Посуди: яблоко принадлежит мне. Следовательно, справедливо будет сказать: «яблоко Вовы». Более того, яблоко относится ко мне так же, как груша к тебе, поэтому, если верить Аристотелю, заменить это «яблоко» мы можем «грушей Вовы». Таким образом, и яблоко, и груша – мои.

День 6

Ты баба – крепость

Когда Иосиф Бродский писал свое загадочное: «Дева тешит до известного предела – / Дальше локтя не пойдешь или колена», – он, вероятно, имел в виду давно подмеченное сходство женщины с крепостью. Метафоризм здесь, однако, приобретает вполне конкретные черты из области истории фортификации, благодаря чему и становится интересен.

Позволим себе небольшое этимологическое отступление. В словарях Даля и Фасмера мы встречаем глагол «хабить», причем если Даль дает только одно его значение – «хапать, хватать, захватывать, присвоить себе», то у Фасмера приводятся два омонима: 1) «портить» и 2) «хватать, загребать».

Глагол «хабить-1» оставил по себе в русском языке богатое, хоть и неприглядное наследство: «похабство», «похабный», «похабень», «хабалка».

Судьба рода глагола «хабить-2» оказалась менее счастливой, но более благородной: от него нам остались два историзма, которые и имеют непосредственное отношение