Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов Страница 29

передовую, всегда бойцам рассказываю, что такое Святые Дары, а потом говорю: «Кто не хочет быть с Богом, кому не нужен Христос, идите. Здесь остаются только те, кому нужен Бог. Молимся и принимаем Святые Дары». Как правило, никто не уходит. Ну или максимум один-два человека из двадцати. Остальные все хотят быть со Христом. В конце концов, все же крещеные, православные, и поэтому, когда я им объясняю про Дары, они понимают: чтобы быть со Христом в сердце, им надо причащаться. И они причащаются. И идут в бой, чувствуя Бога в сердце своем. Это и есть моя главная задача, то, зачем я еду на фронт.

Была ситуация, когда я часа два, может, даже и больше, исповедовал одного снайпера. У него на счету было сто двадцать человек убитых. Снайпер же. Он мне разрешил рассказывать о некоторых вещах из того, чем он со мной поделился, иначе я не смог бы ничего вам сказать из-за тайны исповеди. В общем, он мне говорил, что те люди, которых он убил, стоят у него перед глазами. Ведь он каждый раз в лица им глядел, когда стрелял, понимаете? И у него было очень тяжелое состояние. Мне пришлось с ним долго разговаривать и все объяснять. Чувствовалось, что он уже находится на грани срыва. Очень трудный случай… Но потом я его видел повторно, и он уже нормальным был, проблем не стало, слава Богу.

Был и еще один случай. Однажды я пришел на позицию, которая постоянно находилась под обстрелами. Пообщался со своим сыном, с бойцами. Все причастились, кроме одного. Я ему говорю: «Меня Бог сюда к тебе привел специально, чтобы я тебя причастил, чтобы ты был со Христом здесь». Он: «Нет, я не хочу». Я настаиваю: «Ты же крещеный. Давай». Уговариваю буквально. Он отвечает: «Нет».

Я ухожу в тыл. Через час примерно мы добираемся с огневой позиции в подразделение – где-то пришлось полежать, подождать, переждать обстрел и прочее. И вот я захожу туда, а мне сообщают, что погиб парень. Спрашиваю – кто? Хотя внутренне уже понимаю сам. И мне отвечают: тот, который не причастился.

Это трагедия. А для меня еще и большой вопрос. Ведь я понимаю, что что-то не так сказал, не нашел нужных слов, в конце концов, плохо молился о нем…

Павел Астахов:

– Да, такое чувство неисполненного дела. Я понимаю вас очень хорошо… Вы сказали, что ваш сын ушел добровольцем на СВО. Я знаю, что там у вас с ним произошла чудесная встреча.

Иерей Андрей Шеломенцев:

– Он мне написал, в какой он дивизии, и когда я поехал на передовую, так получилось, что у меня возникла возможность попасть как раз в эту дивизию. Я и пошел. Задачи найти сына там я не ставил, думал, что просто буду работать с бойцами. Если увижу его, значит, слава Богу. Не увижу, ну что ж… Но ситуация сложилась очень интересно.

Я на передовой, надо ехать. Запрыгиваю на БТР. Там уже человек десять, все в очках, балаклавы на носу. Пыль. Лето же. И я точно такой же. Мы доезжаем до точки эвакуации, дальше идем пешком еще метров восемьсот. А дальше уже они идут в бой, там вэсэушники. Я спрыгиваю с БТР, выпрямляюсь. И один боец тоже спрыгивает, выпрямляется, вдруг смотрит на меня и говорит: «Пап, а ты что тут делаешь?»

Вот такое чудо Бог управил. Я не ставил задачу непременно найти сына, но Бог управил, и я его встретил там. Для меня это было, конечно, очень значимо, потому что мой сын шел в первый бой. И я смог его причастить Святыми Дарами и отправить в этот бой. Он пошел вперед, а я поехал в другие подразделения.

Для меня это было так важно! И я просто в восторге находился от того, что мне удалось сына причастить, потому что я его Христу вручил. Ведь я молился о нем. Никогда ни о ком так не молился, как о своем сыне. Когда он пришел ко мне и сказал, что идет добровольцем, для меня это было такое событие… Сердце, конечно, оборвалось. Мой сыночка, кровиночка, который ни одного дня не служил в армии, ничего не умеет, ничего не знает из армейского быта, идет на войну. Но и остановить его я не мог. Просто морального права не имел. Я всех бойцов вдохновляю на этот подвиг, говорю: «Ребята, надо, давайте, парни». И сам на фронт еду. Так что сына я не мог не пустить. Такое вот двойственное чувство было в душе: с одной стороны, ужасно не хотелось его отпускать, потому что он же ничего не умеет. А с другой, я понимал, что надо, и гордился им.

И горжусь своим сыном сейчас – он пошел добровольцем, отвоевал добросовестно. Пусть недолго, три месяца всего, а потом ранение получил, но он же воевал!

И на собственном опыте я познал, что такое отправлять сына на войну. Я разговаривал с женщинами, матерями или женами, которые мобилизованных ребят отправляли туда. Видел, в каком они состоянии, как они плачут, рыдают. Они подходили ко мне и спрашивали: «Как о мальчиках молиться, ведь они же погибнут?» Я им говорю: «Вы же их отправляете не на смерть, поймите, вы их отправляете на жизнь, чтобы они выжили, чтобы они победили, чтобы они вернулись оттуда живыми и здоровыми. Вы должны так чувствовать, что не на смерть их отпускаете, а на жизнь. Молиться об этом надо. Вот прямо молитесь и просите: «Господи, сохрани его там, защити, спаси, помилуй, Господи, сохрани его там, на войне»».

Я сам так молился и именно это советовал женщинам, говорил, что выше молитвы матери о ребенке вообще ничего не может быть. Молитва матери – это просто чудо. Она из таких передряг вытаскивает людей, что даже описать невозможно. Или молитва жены о своем муже. Да и когда дети молятся о своих родителях, когда ребенок молится о своем отце – это чудо. Понимаете?

Вот он молится об отце на фронте, а мама рядом рыдает. Тогда я ему говорю: «Не смотри на маму, она неправильно понимает. А ты помни, твой папа живой вернется домой. Если ты будешь о нем молиться и просить: “Господи, сохрани моего папу, приведи его домой живого!” – вернется». И дети прямо у меня на глазах загораются и начинают молиться.

Я женам и матерям говорю: «Молитесь, чтобы Бог всех сохранил. Понятно, что это война,