Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов Страница 28

Иерей Андрей Шеломенцев:

– В то время, когда я пел на клиросе, я уже был майором милиции и ходил в храм втайне от сослуживцев. То есть я думал, что втайне. Но разве можно от оперативников что-то скрыть? Оказывается, все прекрасно знали, что я пою в храме, и реагировали совершенно нормально. Подумаешь, верующий человек, ничего такого. Более того, ко мне многие обращались с духовными вопросами или за какими-то советами.

Павел Астахов:

– Первая Чеченская война… Знаю, что вам пришлось в ней участвовать.

Иерей Андрей Шеломенцев:

– Да. Я был сотрудником органов МВД, и меня туда послали. Мы штурмовали Грозный… Интересно, что именно на этой войне я бросил сквернословить.

Павел Астахов:

– Почему? Ведь многие утверждают, что на войне без мата невозможно.

Иерей Андрей Шеломенцев:

– Мой опыт показывает, что это неправда. Я теперь точно знаю, что сквернословят люди только потому, что хотят. Если бы они не хотели, то не сквернословили бы.

Я помню, у нас задание, мы идем к этому грандиозному центру, и нам надо перебежать от стадиона к стене, которая где-то метра три высотой. А в стене калитка. Мы бежим туда, к этой стене, и бац – калитка закрыта. Нас отшвыривают назад. И тут вдруг шквальный огонь с двух сторон по этому стадиону. То есть свои бить начали. Я ребятам говорю, чтобы быстро вдоль забора все легли. Они лежат, а я присел, радиостанцию беру, нажимаю тангенту[5] и в эфир выдаю все, что я об этом думаю, на том «военном» языке, на котором я тогда разговаривал. То есть даже не «трехэтажным» матом, а «десятиэтажным», королевским, отборным.

И я еще произношу все это и уже понимаю, что кричу на них, а это слышит весь мир. И мне стало так стыдно. Я подумал: какой ужас. И тут же отключил радиостанцию. Потом все организовали, огонь прекратили. Но после этого я понял и прочувствовал, насколько это скверно, и больше так не делал никогда.

Поэтому, когда я сейчас с ребятами на фронте беседую, всегда им говорю: вы поймите, сквернословим мы только потому, что хотим этого. Если бы мы поставили себе задачу, мол, не буду матом ругаться, и следили бы за своим языком, то очень быстро отучились бы. Люди говорят: «Стресс у меня. Поэтому матерюсь». Но что может быть более стрессового, чем бой? А именно в бою пришло ко мне это осознание и стыд. После этого я ни в бою, и вообще нигде не произношу матерного слова.

Павел Астахов:

– Есть совершенно правильное выражение, что сквернословие – от слова «скверно». А самое страшное, что поражает душу человека, это как раз скверна. Я очень рад, что вы все объяснили. Но мы с вами немного удалились от темы, а ведь у вас на той войне был случай, когда вы ребят выводили из-под обстрела, из боя, больше сорока человек.

Иерей Андрей Шеломенцев:

– Да. Там было сорок человек раненых и семнадцать человек корреспондентов, гражданских людей, и мы их вывозили из-под пуль. Считайте, я четыре раза прошел через боевые порядки бандитов. Но вывели всех без потерь.

На войне я молился каждое мгновение. Я тогда уже был человеком верующим и перед тем, как поехать в Чечню, подошел с этой новостью к отцу Василию, батюшке из храма, где я пел в хоре. Он качает головой: «Тебе туда не надо». Я отвечаю: «Не могу не поехать, приказ». Тогда он говорит: «Ну, хорошо, поезжай, я тебя благословляю на добрые дела». И я поехал. Но как верующий я постоянно, непрестанно там молился.

И еще, попав туда, я пытался понять, что же это за война такая. Ведь в первую Чеченскую простым людям вообще было неясно, что происходит. Тогда пресса шельмовала армию как хотела. Теперь-то уже понятно, что это было противостояние Запада и России, точно такое же, как и сейчас. Но тогда я туда ехал с намерением разобраться, что к чему. А на месте уже понял, что противостоят нам вовсе никакие не благородные повстанцы, а самые настоящие бандиты. И их должны сажать в тюрьму не задумываясь, потому что иначе все это придет к нам, сюда, на территорию всей России. Собственно, так оно и вышло: мы не добили бандитов в 1996 году, а потом начались теракты по всей стране. Я это прекрасно помню.

В особо страшные моменты на этой войне я молился: «Господи, помилуй. Господи, спаси». И чем страшнее было, тем больше молился. Такими вот короткими молитвами. Я, когда езжу на фронт, всегда бойцам говорю: не ищите каких-то особых молитв и молитвословов, потому что не будет у вас времени в бою читать молитвы. Там одно короткое «Господи, спаси». Но я всегда повторяю: «Парни, молитесь, потому что Бог сохранит».

Я это по себе знаю. У меня были такие передряги… Пулемет в упор стрелял с пятнадцати метров – и не попал! Причем выдал длинную очередь, долго палил. Я думаю: ну все. Прыгаю под него, в мертвую зону. И только гляжу, как пули-трассеры ложатся на уличную дорогу. А я живой, и ни царапины. Думаю: «Господи, слава Тебе!» Вот так бывает. И подобных случаев было очень много.

У меня сын на СВО ездил добровольцем, получил ранение, его уволили. Сейчас он уже прошел реабилитацию, восстановился. И вот как-то я проводил дневной сбор с мобилизованными. С теми, кто недавно впервые оружие увидел, узнал, как разбирать его и собирать, что такое гранаты, тактическая медицина и прочее. Так что одна из задач была собрать их и устроить занятия с фронтовиками – теми, кто уже побывал на СВО, чтобы они поделились личным опытом.

В том числе пришел туда и мой сын, как раз недавно отвоевавший. И вот сидят эти мобилизованные ребята, выходит мой сын и говорит: «Парни, первое, что я вам хочу сказать – молитесь». И я был просто потрясен. Ничего себе, думаю, он же не был верующим человеком. Ну то есть был так, как многие, немножко верующим. А тут он прямо говорит: «Я молился там каждое мгновение». И я вспоминаю себя – я делал то же самое. И говорил бойцам то же самое. А теперь и сын мой фактически мои слова им повторяет: «Молитесь, молитесь. Потому что Бог сохраняет». Оказывается, у него тоже были чудеса, когда его Бог сохранил.

Когда я еду на