Творения. Том второй: АСКЕТИЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ. ПИСЬМА. Приложение: Святитель Амфилохий, епископ Иконийский. Статьи о свт. Василии Великом. - Борисов Страница 304

Единородного Сына «светом умным, вечным, рожденным». Но мне кажется, для такого понимания больше подходит выражение «неотличительно подобный» (ἀπαραλλάκτως ὅμοιος), чем выражение «единосущный» (ὁμοούσιος). Ведь свет, не имеющий никакой разницы в освещении ни по степени уменьшения, ни по степени увеличения с другим светом, хотя и не является тождественным с ним, поскольку и тот и другой свет находятся в собственных пределах освещенного пространства, но, как я думаю, справедливо можно было бы называть его «точно и неотличительно подобным по сущности» (ὅμοιος δὲ κατ’ οὐσίαν ἀκριβῶς καὶ ἀπαραλλάκτως).[1916]

Итак, следует ли пользоваться такими понятиями или заменить другими, более значительными, – ты, как опытный врач (ибо мы действительно тебе открыли то, что у нас на сердце), исцели больное, укрепи немощное и вообще окажи нам всяческую помощь. Приветствую также братьев, разделяющих с тобой благочестивое учение, и прошу помолиться за нас, чтобы нам спастись. Наш друг Григорий,[1917] решивший жить со своими родителями, находится у них. Сохрани же себя для нас сколь возможно долго в добром здоровье, помогая нам своими молитвами и мудростью.

362. Аполлинарий к Василию Великому

Отвечает на предшествующее письмо и излагает, каким образом Отец и Сын суть едины, приводя примеры из человеческой природы.

Ты боголюбиво веруешь и рассуждаешь весьма основательно, так что и с нашей стороны ответное рвение есть долг любви, даже если и не будет в нашем наставлении должной силы по причине нашей ограниченности и величия самого предмета. Как ты и говоришь, сущность называется единой не только по числу и не только как то, что пребывает в одних пределах, но и в собственном смысле, когда по одному роду объединяются два человека или что-либо иное. Так что таким образом и два человека, и больше суть одно по сущности, как и все люди, мы, будучи едины, суть Адам, и как сын Давида, будучи тождественным с ним, есть Давид, точно так же, как ты прекрасно говоришь, Сын по сущности есть то же, что и Отец. Ведь в противном случае Сын не был бы Богом, если бы одним единственным Богом признавался Отец, как и Адам есть единственный родоначальник человечества, а Давид – единственный основатель царского рода.

Таким образом будут отброшены возможные подозрения о существовании единого рода в отдельности от видов, или о едином вещественном подлежащем в Отце и Сыне, возникающие в случае применения родового признака высшего начала и происшедших от родоначальника родов к единородному порождению, происшедшему от единого начала. Действительно, такое понимание в определенном смысле ведет к понятию подобия. Ведь если Адам создан рукой Бога, а мы рождены людьми, то не может существовать никакого рода, существующего в отдельности от видов, но сам Адам есть начало рода человеческого. Точно так же не существует общего вещественного подлежащего для нас и для него, но он сам есть основание бытия всех людей. И так же точно ничего не мыслится до Давида и рода Давидова как о самом Давиде, поскольку то, что свойственно Давиду, начинается от него самого и он сам есть основание для всех произошедших от него потомков. Однако, когда эти признаки оставляются в стороне, остаются другие признаки, в равной мере общие всем людям по отношению друг к другу, как, например, признаки, присущие братьям.

По отношению же к Отцу и Сыну дело обстоит иначе: Отец есть начало в абсолютном смысле, а Сын происходит от начала. Стало быть, речь идет не об уделении второму того, что присуще первому, как у тел, но о порождении. Ибо собственный признак Отца никоим образом не переносится на Сына, но признак Сына проявился благодаря свойству Отца, – а именно, тождество в различии и различие в тождестве, поскольку говорится, что Отец в Сыне и Сын в Отце. Ибо ни понятие различия как таковое не сохранит истину сыновства, ни понятие единства в свою очередь не сохранит неделимость ипостаси, но то и другое состоит в сочетании с другим и одновременно в собственной определенности. Тождественное дается в различии и различное берется тождественно,[1918] – если силой заставить сойтись слова, сами по себе не дающие ясного представления, ведь и Господь укрепляет наше представление, когда в выражении «бόльший» он указал на Отца, бόльшего в равенстве, и на Сына, обладающего равенством, хотя по порядку мéньшего, поскольку Он научил нас мыслить о Сыне, хотя и в том же свете, но меньшем по порядку, так чтобы нам не изменить сущности, но созерцать то же самое все превосходящее существо, усматриваемое во внутреннем подчинении.

Одни, не допустив в понятии сущности никакого тождества, придают Сыну внешнее подобие, что можно распространить даже на людей, созданных по подобию Божию. Другие же, учитывая только то подобие, которое соответствует сотворенным существам, сводят Сына с Отцом к тождеству, но тождеству ослабленному, чтобы нельзя было представить Сына как самого Отца или как часть Отца, что вполне проявляется в выражении «Сын – инаков», что означает, что Он есть Бог не так, как Отец, но как происходящий от Отца, иными словами, не первообраз, а подобие. Так что называют Его «иным Сыном», не Тем, Кто как Тот, но Тем, Кто от Того, не первообразом, но образом. [Мы же говорим, что] Сын единосущен в исключительном по сравнению со всем остальным и особенном смысле, не как сродное, не как разделенное, но как единое от одного рода и вида Божества, как единственное порождение в неразличимом и бестелесном происхождении, сообразно которому порождающее, будучи способно к порождению, проявилось в свойстве порождения.

363. Василий Великий к Аполлинарию

Господину моему, почтеннейшему брату Аполлинарию от Василия. Мы упустили представившийся нам случай свидеться лично с твоим благочестием, тем охотнее мы отвечаем на твое письмо. Ведь даже если бы ты сохранил молчание при нашей встрече, мы все равно остались бы совершенно довольны твоим письменным изложением. Ты в самом деле оказался для нас настолько сведущим, чтобы, когда развеется первоначальная неясность объясняемых предметов, суметь привести толкование к надежному пониманию. Теперь же моей душой еще больше овладело рвение к познанию Священного Писания.[1919] Однако я все-таки не решаюсь предложить тебе что-либо из моих недоумений, боясь, как бы не показаться человеком, перешедшим границу дозволенного в прямом обращении. В то же время не могу молча сдержать своих терзаний, надеясь получить от тебя что-либо еще. Поэтому почел за лучшее узнать у тебя, досточудный отец, позволишь ли ты нам