Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 19

Боабдиль продолжал:

– Именно это предостережение заставило меня отдать приказ арестовать тебя. Но оставим это и вернемся к моему приключению. Я хотел броситься к ногам привидения, но оно удалялось от меня, неподвижное и неосязаемое. Я спросил покойного, прощает ли он своего несчастного сына за бунт против отца, ведь сын уже и так достаточно наказан за это многими невзгодами в жизни. И голос снова раздался, и в залог примирения отец велел мне защищать мою державу. Я опять обратился с вопросом: «Наступил ли тот час, в который мне назначено действовать?» И привидение, уже постепенно исчезавшее в воздухе, отвечало: «Нет!» «О! – вскричал я. – Прежде чем покинешь меня, оставь мне что-нибудь в доказательство того, что твое явление не было простым сновидением. И молю тебя: дай мне знак и предупреждение, когда прекратится влияние несчастливой звезды Боабдиля и когда он может вооружиться для защиты народа и державы своей, не опасаясь сопротивления высших сил». «Тебе даны и знак, и предупреждение», – отвечало привидение. Оно исчезло. Глубокий сумрак окружил меня, и когда снова показался свет ламп в руках людей, бывших со мной, то я увидел перед собой скелет, облаченный в царственные одежды государей Гренады, и на страшной голове его красовалась золотая корона. Поднятой рукой указывал он на противоположную стену, где висел большой круг, пылавший, как огненный шар. И на нем были начертаны слова: «остерегись – не опасайся – вооружись». Стрелка быстро вертелась кругом и наконец остановилась на слове «остерегись». И с того времени до той минуты, когда я ее видел в последний раз, она еще не трогалась с места. Муса, я все рассказал тебе. Не хочешь ли побывать со мной в той волшебной комнате? Посмотрим, не наступил ли желаемый час.

– Повелитель правоверных! – отвечал Муса. – Твой рассказ ужасен и необыкновенен. Но позволь твоему другу задать один вопрос: ты был один, когда тебе явилось привидение, или волшебник Альмамен был с тобой?

– К чему этот вопрос? – произнес Боабдиль, стараясь уклониться от ответа и слегка покраснев.

– Я сомневаюсь в верности Альмамена, – отвечал Муса. – Нечестивый правитель неверных Фердинанд хитростью побеждает больше врагов, чем силой мечей. Его шпионы опаснее его воинов. Зачем это предостережение в отношении меня, если, прости меня, не для твоей же гибели? Если б я был изменник, то сам Фердинанд не смог бы подвергнуть твою державу таким ужасным опасностям, каким подвергла бы ее месть изменника, находящегося во главе твоих войск. Зачем это стремление отдалять тебя от деятельности? Храброму каждый час благоприятствует, а для нас с каждым часом увеличиваются опасности. Если мы не будем действовать теперь, то сообщение с местами, снабжающими нас хлебом и припасами, будет отрезано. А ведь голод – это такой враг, которого невозможно победить никаким мужеством. Этот дервиш Альмамен – кто он? Неизвестный чужеземец, он не из нашего народа, не мавританской крови. К тому же я застал его сегодня утром вне города, неподалеку от испанского лагеря.

– Как?! – тут же вскричал Боабдиль. – И что он говорил в свое оправдание?

– Мало, и то только намеками, стараясь прикрыть себя твоим именем.

– Моим именем?! Неужели он осмелился признаться?.. Муса, скажи, на что же он намекал?

Принц пересказал свой разговор с Альмаменом: объяснил, как волшебника задержали; рассказал, как он не принимал участия в сражении и как под конец был взят в плен испанцами.

Боабдиль выслушал с большим вниманием и успокоился.

– Это странный и страшный человек! – произнес он после недолгого молчания. – Его не удержат ни стражи, ни цепи. Я уверен, что мы скоро опять увидим его. А ты, Муса, теперь, по крайней мере, уже не должен опасаться ни подозрения живых, ни предостережения покойника. Нет, друг мой! – продолжал Боабдиль с благородной горячностью. – Я скорее соглашусь лишиться самой жизни, чем потерять доверие к такому сердцу, как твое. Пойдем посмотрим на волшебную доску. Может быть… о, как бьется мое сердце, выражая надежду, что благоприятный час уже наступил!

Глава IV

Муса в саду своей возлюбленной

В глубоком и горестном раздумье возвращался Муса ибн Абиль Гассан из дворца своего государя. Никакие доводы не могли убедить правителя Гренады пренебречь указаниями заколдованной стрелки, все еще запрещавшей ему вооружиться против завоевателей. И хотя Муса снова пользовался милостью своего государя, однако чувствовал, что эта милость слишком непостоянна и непрочна, пока Боабдиль будет рабом суеверия и обмана.

В таком положении принц-воин, чья душа среди бедствий его отчизны необыкновенным образом возвысилась и облагородилась, пусть даже одновременно увеличилась и врожденная гордость его, менее всего думал о себе. Он размышлял о тех бедствиях и несчастьях, на которые неминуемо обрекала Гренаду продолжающаяся бездеятельность эмира.

«Как он храбр, – думал Муса, – и вместе с тем как слаб. Но при всей слабости до чего же упорный характер! Какой рассудительный человек, но как легко позволяет обманывать себя!.. Несчастный Боабдиль! Кажется, звезды действительно не благоприятствуют тебе: при рождении твоем их влияние уничтожило все твои дарования и добродетели, уравновесив эти качества слабостями и заблуждениями». Может быть, Муса больше, чем кто-либо из жителей Гренады, понимал истинный характер своего государя, но даже он не мог разгадать все запутанные и скрытые в нем тайны.

Боабдиль Юный был человек необыкновенный: сердце его было пылким и большим, характер – спокойным и благородным. Рано доставшаяся ему власть и горький опыт, приобретенный среди мятежного народа и неблагодарного двора, сделали этого эмира склонным к приступам гнева и подозрениям в измене, что было чуждо его изначальной природе. Однако ж в сердце Боабдиля всегда можно было легко пробудить стремление к милосердию и справедливости. Пылкий в мщении, он отличался великодушием в прощении.

Посвященный во все знания восточной мудрости и своего века, он был (по крайней мере, настолько, насколько могли этому содействовать книги) истинным философом. И эта привязанность к отвлеченным занятиям была одной из главных причин, сделавших эмира неспособным выйти из того затруднительного положения, в котором он находился. События, сопровождавшие его рождение и детские годы, способствовали тому, чтобы пристрастить его пылкий и проницательный ум к болезненным наслаждениям мечтаниями обо всем таинственном. И они ввергли его в пучину сомнений, опасений и неуверенности, которым подвергается человек, думающий подчинить законам материального мира мир сверхъестественный.

Мрачные предсказания сгустились как туча над головой Боабдиля. Казалось, что люди сговорились единодушно считать его рожденным для несчастной