Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 93

Ирина

Ирина вошла в мою жизнь незаметно и буквально прилипла ко мне. Маленькая, большеротая, лишённая всяких знаков женственности, вдобавок с кочевыми вогнутыми ногами… Не было в ней буквально ничего, что бы мне нравилось. Я любил породистых светлых женщин, высоких и статных… И не терпел так называемых творческих женщин. Особо не любил поэтесс и актрис… А Ирина – актрисушка средней паршивости, её амплуа – травести. Играет в местном ТЮЗе мальчиков и девочек, гаврошей и мальчишей-плохишей. Наденет на острую мальчишескую свою головенку кепку с громадным козырьком. Из-под кепки видать одни уши и широкий, до ушей, лягушачий рот. Впрочем на звёздность она никогда не претендовала. Понимала своё более чем скромное место в театре.

Уделом Ирины было обожание, обожествление кого-нибудь. Страстное, болезненное, не дававшее ей и её избраннику ни дня ни ночи покоя…

Невероятно упорная, она буквально преследовала меня… Я и не заметил, как привык к её постоянному присутствию, восхищению, услужливости. Она доставала билеты на приезжих див, на выставки и концерты, кормила меня в забегаловках, подбирала одежду. Скандалила в редакции, когда меня пытались выпроводить из газеты.

Я женился на ней из благодарности. Первые годы супружества летели стаей. Мы с Ириной жили вдвоём в собственной, но совершенно безбытной квартире. И как бы на биваках. С утра кофе, сигареты, перекусы. И бегом… На премьеры, выставки, спектакли, концерты… Вечно какое-то новое имя, книга, которую непременно нужно достать, иначе она гроша не стоит…

Обеды комплексные в ресторане. Рубль пятьдесят… С собою булочки… Готовить она до сих пор не научилась…

Как ни странно, в эту пору возникла неопреодолеваемая страсть между нами. Не то чтобы я полюбил её, но обходиться без неё я уже дня не мог!.. Постель наша так и не застилалась…

Лет через семь брачной жизни нашей Ирина вдруг заговорила о детях. Вначале вкрадчиво, потом жажда сына овладела ею целиком. Она без конца говорила о детях. Даже игрушки покупала. Наконец, сходила к врачу. Вернулась опечаленная…

– У меня бесплодие! – с яростью выпалила она.

Несмотря на годы супружества, Ирина так и осталась подростком. Полумальчиком в протёртых по моде джинсах, с короткой стрижкой и подростковой порывистостью.

Надо сказать, что я испытал некоторое облегчение. Я никогда не был готов к отцовству. Да и вообще, милые детки – это не мой конёк. Я изобразил, однако, некоторую печаль на лице и попытался её утешить:

– Не волнуйся, счас такая медицина. Она сотворит нам деток!

Ирина оттолкнула меня с отвращением. Она почувствовала фальшь.

Начался долгий, бесконечно нудный период лечения её бесплодия: анализы, капельница, санатории, грязи… Обязательный механический секс, и её нарастающий холод ко мне…

Ей сделали операцию на яичники… Их вырезали, опасаясь рака.

Она лежала в больнице, от всего отрешённая. В казённой белизне постели были видны её лягушачий рот и большие, отведённые от головы уши…

Жаль её было до слёз. Я бормотал, что живут же и без детей, что и мы проживем! Она меня не слышала.

Как-то сразу у нас разладились отношения после операции. Я вдруг потерял тягу к ней как к женщине. Долгие годы, особенно в пиковые, раскалённой нашей страсти, когда она входила в комнату, я чувствовал приближение женщины. Я чуял её, как самец самку во время гона. Теперь же этого чувства я не испытывал. Ирина понимала всё и избегала меня. Она ещё чего-то долечивалась, ездила по санаториям, и мы виделись всё реже…

А я жил у Филипка безвылазно. Шатался с ним вокруг Байкала, стоял с Мартыном посреди дороги в ожидании друга, встречал скитальцев и истреблял Эльвирины блины. В ту осень я кашеварил и часто забирался в лес собрать грибов. Уже отошли белые, но поползли по берёзам опята. Кое-где уже попадались груздочки, свежерождённые, срозова, и, срезая их, я испытывал какую-то мистическую радость. Так я шёл за груздями, набрал почти полную корзину, проголодался, решил, что пора возвращаться, и вдруг понял, что я зашёл слишком далеко и не знаю пути возвращения. Вначале я пытался пойти по памяти, потом по солнцу, которое немедленно скрылось. Так часто бывает на Байкале. Погода меняется на побережье по нескольку раз на дню. Сразу после искрящегося златом сияния, чёрными змеями налетели тучи, древним зыком рванул пространство верховик, и откуда-то с Байкала понесло сырой водою, промозглостью… Я тут же продрог насквозь, поскольку выскочил при жарком солнце, в одной рубашке, на полчаса.

Присев на колодину, я лихорадочно соображал, что Филипок явится только к вечеру домой и решит, что я уехал в Иркутск на вечерней электричке. «Цыганский табор» разбежался на этой неделе… Значит, никто меня искать не будет. И я замёрзну… Уже к утру, потому что запахло снегом, и к утру уже вдарит морозец.

Паника охватила меня. И я начал кричать, бестолково, до хрипоты, во все стороны. Я не помню, что я кричал, но что-то безумное… Охрип я быстро. Потом молча куда-то шёл, потом сел на колодину. И вдруг вспомнил Ирину, санаторий в Прибалтике, когда я приехал к ней после очередной и долгой нашей размолвки.

Она встретила, как будто я с войны живым вернулся. Что-то давно забытое сквозило в ней тогда. И детская доверчивость, и восхищение мною, и робость, всё это придавало нескладной её фигурке притягательное очарование…

Давно забытая страсть огнём вспыхнула в нас. Мы вновь полюбили друг друга. Со всем оставшимся ещё в нас пылом молодости, но уже убродившим и крепко-зрелым, как вино. Под жгучими порывами уже пахнущего снегом ветра я вспомнил вдруг Рижское взморье, чистый холодный песок, на котором ранним-ранним утром мы занимались с Иришкой любовью, и дымку горизонта, и белые кучерявые в пене волны, и всё это сливалось в единой палитре… Дымчато-прекрасной, спокойной и отстранённой, как небо над взморьем… В это утро она трогательно призналась мне – ей оставили несколько миллиметров яичников…

Я уверен, что наш Сева был сотворён в это утро… Когда он появился на свет, Ирина тут же забыла обо мне… Вернее, я ещё оставался нужен… На подхвате: сбегать в молочку, стирать пеленки, шастать по магазинам… Ирина никогда не умела делить свою любовь… Она растворилась в Севе…

Назвала его Всеволодом в честь отца, и долгое время наша