Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 89

Покойно на сердце у Стеши, когда они возвращаются уже в сумраке домой. Ася не дремлет, но сидит затаившись. Ни о чём не расспрашивает, какую-то думу думает. А папенька-то и не видит этого чуда – не то жалость, не то упрёк срываются с губ Стеши безмолвным вздохом.

3

Примерно так, как она обживала детское место в материнской утробе, Настёна осваивала и околодеревенское пространство: вот вверх по течению, там село с храмами; вот вниз, там деревня; вот вправо – это к лесу, влево – к реке. Всё, как и Стеша в свои поры. Как здешние насельники и насельницы пятьдесят, сто, двести лет назад.

В былые времена многие жили в пределах своей волости, не ведая, а что там, за кромкой горизонта, да даже за этим ближним лесом. Вот храм – в нём крестят да венчают. Там мельница – мелют жито. Там лесные чащи – грибы, ягоды, боровая дичь. Вот река – это вода, рыба. А за рекой – последний прислон.

И ведь хватало этих пределов. Никакая скука не донимала. Потому что на неё не оставалось времени, так захватывал житейский круговорот. А в деревенском детстве – и подавно. Ведь даже чтобы обойти, обследовать свой заулок, все стёжки-веретейки, все затинки, огорожи, куртинки крапивы… – одного детского дня, который, кажется, длится вечность, не хватит. А уж поманят соседи – и вовсе, считай, началась дальняя страна.

Деревня давно жила без детских голосов. Скворцы на время заполняли пространство своим стрекотом. Но детского звонкого многоголосья, которое, бывало, доносилось с реки, они не заменяли.

С появлением Настёны деревня будто ожила. Словно ветхая старушонка, она вышла на угорышек, оперлась на батожок да и выпрямилась. Да что выпрямилась – воспрянула, преобразилась, обретя какую-то ведомую только ей одной надею.

Первый раз, когда дочка пропала из виду, Стеша с ног сбилась. Только что вертелась возле подола и – на тебе! – уже нет. Кинулась в заулок, метнулась к колодцу, обежала избу. Кричала, звала. А она – здравствуйте, пожалуйста, – выглядывает из соседского окна, днюет-гостюет у Офимьи Павловны, порядовой соседки, чай пьёт с сушками, точно у себя таких нету. Корить Офимью Павловну, заслуженного человека, вдову партизана Гражданской войны, Стеша не посмела, тем паче что этот дом и её приветил в своё время… Но дочку, придя домой, наказала, поставив впервые в угол. Та, конечно, осознала, что наказана, но понять, за что и почему, не могла, хотя прилежно повторяла за мамой, что больше так делать не будет. Кто из нас не давал в детстве таких или подобных зароков! Да что проку. На другой день, прознав о гостевании Аси у Фимы, её заманила к себе Манефа Игнатовна.

Жёнок понять было можно. Дети – сынки-дочки, у кого имелись, давно поразлетелись из родимых гнёзд. Внуки, когда были малы, гостевали у бабушек, но, повзрослев, забыли дорогу в деревню – то пионерские лагеря, то Черноморское побережье, то Крым… Вот жёнки и утоляли своё одиночество, приваживая к себе Настёну.

А уж ежели пригласили в гости – непременно за стол. Потчевали-угощали не хуже родных кровиночек. Конфеты, вафли, пряники – всё, что посылали богатые города. Куда там скромные домашние калитки да шанежки! То-то Настёна стала нос воротить от повседневной еды – каши, щей или ухи. Конфеты подавай, маманя, зефир да шоколад!

Стеша озаботилась. Что делать? Не корить же соседок за доброхотство. Но когда другой раз Настёнино гостевание обернулось поносом, она высказалась. Только бабы не особо её послушались, по-прежнему привечая девчушку. Тогда решительно встряла бабушка. Когда бабы собрались возле магазеи на сенокос, она и выступила. Да так выступила, что жёнки присмирели. Они вновь почувствовали себя ученицами начальной школы, которых Мария Никитична жучила за невыполненный урок: «…И тебе, Фруза Панафидина, вот ужо дочери-то скажу, когда приедет. И ты, Гаревских Устинья! Куда это годится – от родной матери ребёнка уводить! Вы как Лисы Патрикеевны ведёте себя, заманиваете дитя несмышлёное. Ужо вам!»

Гостевые заманки на время прекратились, однако совсем не отошли. Стеша смекнула, что одними запретами ничего не добиться. Дочка растёт, ей всё интересно. Надо это любопытство на дело обращать. Стала ещё больше приучать к хозяйству – к стряпне, шитью, уборке… А однажды…

Выдвинув ящик со своими старыми поделками, сама себе удивилась: отчего раньше-то их хоронила. Фабричные игрушки, коими сама когда-то играла, выставляла – куколки, зверюшки, набор кастрюлек… А про глиняных и забыла. Или скудости форм и красок постеснялась? Эко глупая, укорила себя Стеша. Родного застыдилась! Эва как у дочки загорелись глаза, когда стала извлекать из ящика мамины богатства!

Особенно внимательно Настёна рассматривала полкана – человекоконя. Почему-то стала качать его, словно это кукла-лялька. А потом чмокать-целовать, как мама целовала её перед сном и утром при пробуждении.

А тут приспела пора баню обиходить. Летом топили её едва ли не через день – так хотелось после дневного упряга смыть пыль да пот да размять застамелые косточки. От частых топок тулово печи покрылось сеткой мелких да заметных трещин. Надо было их затереть, а подсохнет глина – печь побелить.

Глину Стеша навела в старой лохани. Между делом отломила кусок от размоченной и протянула Насте – лепи. Как мять, защипывать, скатывать глину, она уже показывала. Это когда услышала по радио, что мелкая моторика – работа кончиками пальцев – ускоряет у детей развитие речи. Тогда они слепили с Настёной птичку и раскрасили как снегиря. А ещё она вспомнила урок Романа и слепила доисторическую женщину – веретёнце, на вершине голова, снизу раковины-ноги…

Что налепила-навертела дочка, пока мама обряжала банную печку? Китовраса. Не совсем такого, какого показала мама. И всё же догадаться было можно. Четыре ноги, правда, разной толщины, туловище, правда, кособокое и голова – круглая, с нашлёпкой внизу, явно бородой.

Чтобы обихоженная печь быстрее подсыхала, Стеша немного протопила её, а фигурку полкана поставила внутрь. Потом, когда фигурка устоялась, они вместе с дочкой раскрасили её подручными красками – белилами, синькой и охрой. Китоврас получился буланым, лицо белое, а борода синяя. «Как у Дракулы», – сказала Стеша, но пояснять не стала: к чему маленькой знать о таких страстях-мордастях?

А Настёна вдруг переиначила. «Как у папы», – заявила она. Стеша от неожиданности аж язык прикусила. Она ни разу не упоминала об отце, бабушка тоже, тятя – и подавно. Тогда откуда? Откуда