Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 88

Луг ещё не скошен. Тут много всякой пестроты для смышлёного детского взгляда – колокольчики, ромашки, васильки, анютины глазки… да мало ли. Но самое интересное по-над берегом не это – ласточки, что порхают туда-сюда из береговой кручи. Они вывели птенцов. Одни уже учат питомцев вставать на крыло, другие ещё кормят, снуя беспрестанно за кормом. Потому здесь, под угором и над ним, стоит неумолчный гвалт. Птенцы пищат, взрослые ласточки остерегают их криками. И все снуют, стремительно пролетая мимо – и над головами, и почти касаясь плеча, и, кажется, меж шагающих ног. От их свистящих порывов Асенька поначалу аж приседала, до того пугалась. Но постепенно осмелела и уже с восторгом взирала на эту стремительную круговерть.

За ручьём ласточки отстали – там угор был влажнее, они не селились в сырой глине. Зато тут стало попадаться больше бабочек, стрекоз и кузнечиков. Асенька приметила божью коровку – та сидела на цветке ромашки.

– Видишь, она крылышки разводит, ей жарко, – Стеша склонилась следом за дочуркой с другой стороны, – а сейчас ты закрыла её своей тенью – она перестала опахивать себя, теперь ей в самый раз.

Асенька открыла божью коровку солнышку – крылышки заходили, закрыла – снова перестали расходиться.

От этого маленького открытия дочурка захлопала в ладоши. Надо же, как чудно устроен Божий мир. Всё в нём загадочно, но иное ведь и объяснимо.

У Мельничного ручья сама Стеша была первый раз с тятей лет в пять – он взял её однажды на ночную рыбалку. Стеша сидела у костерка, вороша сучья и щепки, тятя под берегом ставил донки. Их тени плясали по глинистому угору, по кустам и деревьям, вызывая невольную тревогу. Но рядом был тятя, и она не подавала виду, что ей немного страшно.

Тятя рассказал, что здесь, на ручье, когда-то стояла мельница, он застал только домик, на полу которого лежали жернова – два больших круглых камня. Стеша спросила, а как она работала, та мельница. Тятя, не долго мешкая, достал катушку – на ней была намотана леска, смотал её на коробок. Потом нащепал щепок, проделал расщелины на трубе катушки, вставил в них щепочки, пояснив, что это лопасти. Потом в отверстие катушки просунул тонкую ивовую ветку и всю модель поднёс к ручью, выбрав не самую стремительную струю. Лопасти замелькали, катушка завертелась, полетели брызги. Вид мелькающих лопаток настолько впечатлил Стешу, что вопрос, а как же мелется зерно, уже и забылся.

Детское воспоминание не давало Стеше покоя всю обратную дорогу. Придя домой, она повторила, что смастерил когда-то тятя, и тотчас увлекла дочку за водой. Речная вода не ручейная, падающая с кручи, но катушка с лопастями пусть и не столь стремительно, но завертелась, вызвав восторг Асеньки.

– И мне, и мне…

Стеша, глядя на радость дочки, на сей раз почти не улыбнулась: этими бы чудесами папане заниматься. А где тот папаня? На глазах закипели непрошеные слёзы, едва укротила их, чтобы не показывать дочурке, даже ополоснулась, будто играючи. И дочка плеснула на себя, зачерпнув из бегучей струи. Тем и завершили тот день.

Звуки Настёна различала, кажется, с первых дней. Как стучит заслонка в печи, как дедов молоток на повети, когда отбивает косу. Как в цинковый подойник бьёт молочная струя. Как кукует кукушка, как звучит гармошка за рекой.

А запахи – и подавно. Пшённой каши, извлечённой из печи. Хлеба-житника. Запах сена, духовитый и жаркий. Терпкий дух свежего конского навоза на морозе. Запах стылого сена, которое привезли с Запольков. Дух конюшни – ядрёный и крепкий. Коровника – острый, бьющий подчас в нос и щиплющий глаза.

Однажды Стеша взяла дочурку на маслобойку. Запрягла смирную Партизанку, кою с лёгкой руки Асеньки стали звать Исанкой. Одной рукой держала вожжи, другой придерживала дочурку, сидевшую на коленях.

Всю дорогу до Опалёва они переговаривались. Больше разговор вела Настёна. Она впервые ехала по этой дороге, когда сверстников и сверстниц городских на такую пору в колясках возят. А на пути столько всего! Одна деревня окнами обращена на дорогу. Избы крупные, матёрые. Хозяева кивают, в гости зовут. А следом другая, чуть в стороне от дороги. Там только машут. А меж домов там ели стоят, как в лесу. И не страшно. А дальше дорога прижимается к реке, её подпирает ельник. Вот тут уже страшновато. Ладно, если из леса выбежит зайчик, а ну как волк. Она теснее жмётся к маме. А у мамы самой сердце не на месте. Но не потому, что это место называется Узью и о нём ходят разные страшные истории. Они приближаются к своротке, за которой открывается поляна, а там, кажется, те же самые копны, что стояли три года назад… Стешу обдаёт жаром. Думала, уж всё улеглось. Нет, всё по-прежнему остро и томительно, словно было вчера… Господи, доколе же?! Или так всю жизнь и жить с этим?!

Наконец, Узь кончается, дорога выводит на луг. Он открывается внезапно. Исанка при виде простора и большого села на холме оживляется. Тут предстоит остановка – значит, полпути позади, скоро обратно, а там и до родной конюшни недалеко.

Асенька озирает простор молча и внимательно, как картинку в большой детской книжке, – взаправдашнее это село, или, может, холм этот и не холм вовсе, а рыба-кит?

Стеша решает проехать в село не по главной дороге, а по низу, кромкой луговины, чтобы главное показать дочке вблизи, изнутри. Ведь ещё светло, всё ясно и внятно.

Сдача молока не затягивается. Жёнки в сепараторной, которые принимают молоко, встречают юную гостью улыбками, мол, районная инспекция пожаловала, и, входя в положение мамы с дочкой, которой ещё обратно попадать, переливают молоко живо и весело.

Пока Стеша заполняет накладную, Асе вручается большой кусман пшеничного хлеба со свежим маслом. Она уплетает угощение в охотку, погружая в масло зубы и пальцы. «Что надо сказать?» – напоминает Стеша. Асенька знает что. Но где там сказать спасибо с полным ртом, только кивает да забавно кланяется, вызывая умилительные улыбки жёнок.

На верхотуре села стоят два храма и колокольня. Экое диво сотворили пращуры. Стеша до сих пор хранит в сердце благоговейное волнение, охватившее её в первый раз. А дочка?

Стеша спускает Настю на землю. Та, уже увидевшая храмы из-за поворота, замирает и не шевелится. Где её всегдашняя