Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 89

У двери на лавочке сидели татарчата. Они было метнулись в дверь, но Устинья поймала их за шивороты.

– Я не бедокурю! – заявил внук. – Я буду кузнецом.

– Кузнецом! Этому ить учиться надо. А как спалишь мне двор? Это как?!

– Ниче не спалю! У нас вода вон. А я всё равно буду кузнецом.

– Ты ба учился лучше. Одни жалобы вон на тебя!

– Училка ябеда! А я вон сам что сделал. – Павел показал ей что-то, похожее на гвоздь. – Смотри! Я сам, я сам!

Устинья села на ящик у порога. Она не знала, плакать ей или радоваться… Собаки разбудили Володьку. Он ввалился в кузню в тулупе и валенках на голые ноги. Он молча смотрел на сына, ожесточенно стучавшего по подкове, потом сказал:

– Как ты бьёшь?! Дай, я сам!

Устинья тихо вышла из кухни. «Всё, – подумала она, – не погиб род ковалей. Жив кузнеца Сидора отросток!»

Дома её поджидала Домна.

– Чегой-то там?! – спросила.

– Кузнечат наши, – ответила Устинья.

Домна перекрестилась.

– Стал быть, хранит Господь наш род… Тока кому сейчас кузнецы нужны?

– Кто знает, как время повернёт… Может, и понадобятся… Всё ещё воротится…

На другой день Устинья испекла пирог с вишней. Румяный получился, во всю печь. На запах прибежали ребятишки, закричали:

– Баба, гуси летят!

– Каки гуси, чертенята?! Рано ешо!

– Однако март! – сказала Домна.

– Все одно рано! – Устинья вышла за калитку.

Пекло весеннее солнце. На полях светились проталины. Пахло свежестью, сырой водою, и в слепящем синем небе усталый, нестройно, словно спотыкаясь, летел косяк птиц. Это была первая весточка большой весны.

– Вернулись, дорогие мои! – сказала Устинья.

Сердце её заколотилось. Она прилегла на свою постель, прикрыла глаза и ясно увидела Пантелея, свёкра Сидора, Ивана и бегущую за ними маленькую девочку. Сердце её загорелось, вспыхнуло, и Устинья рванулась к родным всем своим пылающим сердцем… И оно остановилось…

– Ой божечко! – воскликнула Домна, подходя к постели Устиньи. – Ну, чего утварила! А я-то как?!

Хоронили Устинью Савинову как положено. Её побаивались, но знали. Володька дал телеграмму отцу и ждали приезда Василия. Пока бабы гоношили поминки и обмывали покойную, Домна подалась пешим ходом в Баево за попом. Шла с передыхами, плачем и ропотом на Устинью. Мол, оставила её, без прощания, без завета… И кто теперь Домну снарядит… Молодые, они беспутые… Они ничего не понимают, не ведают… Обратно возвращалась с попом, молодым, веселым… И все наказывала ему, чтоб он вскорости похоронил её, Домну, по обряду…

Надейка прилетела, когда Устинья уже лежала в гробу. Кинулась плашмя на покойницу!

– Мама, прости меня!

Кричала так, что бабы, обвывавшие покойницу, отошли от гроба. Многие уже не узнавали этой худой старухи с запойным беззубым лицом, которая билась о гроб, как птица о скалу, почему-то называя покойницу матерью.

Екатерина увела свою, как она звала, внучку от Зойки во флигель, чтобы Надея не напугала это ангелоподобное, тоже бесконечно любимое ею существо…

Василий приехал на четвёртый день. Чуть погрузневший, но всё ещё красивый, стоял у гроба остолопом, не зная, куда себя девать. Все глядели на него…

Софья поцеловала отца, подвела к нему внуков… Володька встал рядом с отцом, держа за руку Пашку, который норовил удрать на конюшню.

Поминки были деревенскими, сытными. Настряпали вёдрами. Вся ребятня была одарена шаньгами.

Ночью Устинья явилась во сне Владимиру и наказала:

– Ты Пашку береги. Пока кузнецы есть в нашем роду, он не переведётся…

Домна через месяц, уже за Благовещением, сказала Владимиру:

– Ты меня уж с батюшкой положи… С Никодимом.

– А я-то чё?! – вспылил Владимир. – Тетка Катя есть!

Он жадно смотрел на оттаявшее, ждущее его поле, над которым низко и сладко пел жаворонок. Владимиру надоели похороны, традиции, кто кому родня, кто кому кем приходится… Его тянуло в поле. Он был пахарь… Домна подставила перед носом внучатого племянника костистый, пятнистый от старости кулак, и Владимир замолчал.

Домна отошла в апреле. Земля была сырая, день пасмурный, и повалили бестолковые весенние липкие снега. Они шли три дня. Убелили погост и дорогу к нему, и Чуманка стала обрядливой, словно рушниками обвешенная. А в ночной морозец мерцала, как в сказке.

Екатерина, поседевшая каланча, смотрела сквозь оконце кухни на белый двор усадьбы. «Чудит весна, – думала она. – Всё одно против природы не попрешь… Через денёк-другой всё стает и травою полыхнет… Огород буду садить. Володька, поди, вспашет… Сонька поможет… Господи, Господи! Отошла Чуманка старая. Все убралися. А какой был народ! Крепкий, надежный… работящий… Мой срок, поди, недалеко… Успеть бы девку поднять… Соньке помочь… Подрост Савинов на ноги поставить. Слава богу, не обделил Господь потомством род Сидора-кузнеца! Русаков не перемелешь, не переведешь… От корешка и лес подымется…»

Екатерина вздохнула: судил же Господь ей оставаться большухой. Всю жизнь обсевком жила бесплодным… Перед всеми гнулась. Слава богу, Иван-муженек жалел её, не попрекал, со двора не выгнал… И вот она теперь хлебы выкатывает, ораву кормит…

Екатерина подошла к печи, собрала приготовленный с вечера пучок лучинок и подпалила высушенные за ночь поленца в русской печи.

Тесто, замешанное с вечера, подходило уже, обмяло напоследок, выкатила на стол, сформировала в формы. Налепила остаток с капустой и яблоком… Все же пост как никак… Каша перловая сопрела как раз к выпечке. На стол поставила яичницу и выпечку со сметаною.

Тянулись к столу по утрам не споро. Владимир ел исправно и молча, торопился – пахать пора. Татарчата просили мяса.

– В обед щи будут с мясом, – угомонила их Екатерина.

Скривили губы. Пашка уплетал всё, не разбирая и подкармливал Марейку, Зойкину брошенку, последнюю любимицу Екатерины. Девочке, розовой, нежной, доставалось всё лучшее. Как же, сирота! Ей со столовой даже Мария приносила что послаще. Она уходила первой со двора. В столовую…

– Слышь, – пожаловалась Екатерина, провожая её, – Сонькины пироги есть не стали, мяса хотят.

– Все одно ко мне прибегут, – отмахнулась Мария. – Плов им сотворю… Татары же, на что им щи…

– Что ж, они у тебя едят и тута?

– Ну, дак. Татарска кровь-то. Говорю тебе… Ласковое дитя две матки сосет!

– Хитрые они, а не ласковые… Сроду просто так не подойдут!

Екатерина уже выставляла щи на загнеток, как в оконце мелькнуло что-то. Глянула – никого. «Ах, шельмец, – подумала она, – опять сбежал с уроков… Кузнецом он, вишь ли, будет. Кому она нужна, эта кузня…»

Поставив щи на загнеток и прикрыв печево рушником, Екатерина пошла по растаявшей мокрой тропке в конец огорода. Кузня была открыта. В проеме Екатерина увидела напряженное лицо племянника над огнем горна.