Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 87

Почему же, слушая великую певицу, мальчик подумал о пожаре? Просто недавно к ним в барак приходил один пьяный мужик, кого-то искал и громко говорил:

– Вы все дураки, если бы ваш барак сгорел, вам бы дали новенькие квартиры.

Мама Настя ему ответила:

– Ты пожара не пережил, не поймёшь нас. Сам ты дурак, о квартирах ли нам было думать?

Мужика того вежливо попросил убраться пан Величинский, и тот быстро ушёл.

Выходной день. Воскресенье. Все сидят в бараках, топят печки, едят борщи, пельмени, жареную картошку с мясом, словом, кто что сготовил-спроворил, кто во что горазд, то и едят. Дух в шестнадцатикомнатном бараке стоит вкусный. Эдик с Серёжкой гуляют на улице, а на этой самой улице мороз под сорок – об этом сказал Эдик Серёжке, потому как у них на окне висел градусник. Но от мороза окна замерзали так, что дядя Володя выбегал на улицу, чтобы посмотреть, какая же на градуснике температура. И вот стоят два друга и глядят на удивительную картину, как пан Величинский, одетый в одну матросскую рубашку, выносит полный большущий бачок для свиней. И кажется мальчишкам, что не только от бачка идёт пар, а и от самой тельняшки. От бачка распространяется вкусный пар, кажется, сам бы то, что в бачке, поел. Серёжка благодаря этому духу вспоминал бабушку, которая готовила пойло корове: там и картошка, и крупы, и хлеб размоченный. Татьяна Ивановна, перед тем как нести корове пойло, обязательно разомнёт руками набухшую булку старого хлеба в огромном чугуне. Пахло очень вкусно, и Серьга как-то спросил бабушку:

– Баб! А почему ты булку хлеба разминашь, она и так мягкая, Красотка всё спорет.

Серёжка, когда приезжал в гости к бабушке, разговаривал на деревенском говоре. Вот и в этот раз вместо слова «разминаешь» он сказал «разминашь», а вместо слова «съест» – «спорет», хотя бабушка почему-то говорила, нажимая на букву «и», а если во множественном числе, когда несла пойло овцам, то говорила «спорют». А когда овцы не съедали всё, она их ругала «вражинами окаянными» и давала несъеденное корове, а та своим шершавым большим языком быстро вылизывала остатки. Соприкосновение большого коровьего языка с пустым уже тазом создавало неповторимый, ни с чем не сравнимый звук. Слова «вражина окаянная» Серый знал, но не пользовался ими, было много других деревенских слов. На вопрос внука бабушка, как обычно, часто используя букву «ц», ответила:

– Цудак целовек! Вы там, в Сибири, все цудаки, всю жизнь эдак делаю, от, бедовай, на вот отведай молоцка, и яицко натомилось в цугунке, ну, отведай, сыноцек. Сергей, попив молока из глиняного горшка, подумал: «В деревне друзья у меня и в городе. Хорошо, что все меня знают, а то, что полез по лестнице за яйцами и упал в навоз, это всё ерунда, мамка вон уж штаны-то высушила…»

Дядя Володя бодро идёт к сараю. После пожара он выстроил новый сарай, готовил же для свиней прямо в комнате. Казалось, что он вовсе не отходил от печки, словно кочегар, этот Величинский. Дети от увиденного ёршатся в своих пальтишках, по маленьким телам их идёт дрожь. И как это пану Величинскому не холодно?! Когда Серёжа пришёл домой и спросил маму Настю, почему пан Величинский не мёрзнет в одной тельняшке, мама, улыбнувшись, сказала:

– Эх, Серьга! Любовь, надо понимать, его греет. Вон аж светится весь, с Дусей помирились, а ему это радость великая. Какой ему теперича мороз! Вот почти голышом на улицу и выскакиват, здоровенный он, Володимир.

Сын снова спросил:

– А почему Володимир?

– А потому, почемучка ты моя, что в нашей деревне так старухи говорят. В нашем языке каких только слов ни намешано.

Воскресный день всегда проходит быстро, и вот Серёжка сидит один в барачной комнате, топит печку и ждёт мамочку. Она работает во вторую смену и приедет с работы после полуночи. Кот Барсик сидит на кроватке рядом с мальчиком, и Серёжа гладит его. Все мечты об одном, чтобы поскорее приехала на служебном автобусе мамочка. Наконец, мама приехала, радость – можно спокойно засыпать. Мама снова затапливает печку – быстро остывала их комнатёнка, барак был промозгло-холодным, словно ледышка. Вдруг приходит пан Величинский, они вместе с мамой приехали на служебном автобусе, и плачет. Дивится Серёжка: как это такой могучий человек плакать может, вон как «химикам» недавно он врезал. Дядя Володя тоже уже затопил у себя печку и вот пришёл к маме Насте и говорит, утирая рукавом телогрейки слёзы:

– Я с Дусей своей опять поругался. Ревную я её сильно. В магазине работает, ты знаешь, а вон она какая красивая! Мужики, словно пчёлы на мёд, к ней липнут. Ну как быть, Настенька? Я уж и так и эдак. Ну не могу её не ревновать. И ведь понимают, козлы, что замужняя она, а липнут, спасу нет. Всем не врежешь по морде, всех не догонишь. А надо бы врезать, может, легче бы стало, ну что за люди? Женитесь и живите на здоровье. Сколько красавиц вокруг у нас в Братске, так ведь и женатые тоже липнут. Эх, люди, эх, любовь.

Мама Настя, подкидывая дрова в ненасытную печку, отвечала:

– Пан Величинский! Ты сам красавицу выбрал, тут ничего не поделашь. Вы оба красивые, надо уживаться как-то. Ты, главное, держись, Володя, значит, так надо, не печалься. Я Дусю знаю, она не таковская, чтобы по кобелям бегать, порода у неё другая, деревенская. Вот люди городские думают, что деревенские проще, что ли, нутром, а кто думает, что и глупее. Только это не так. Городов ране на Руси мало было, почитай все деревенскими людьми были. В город перебрались – и давай форсить, де, городские, а по правде сказать, так большинство из деревень родом-то, а в деревнях наших люди всегда скромными были, трудолюбивыми, совестливыми и так напевно разговаривали, что заслушаешься. А когда человек лопатит с утра до ночи, ему о глупостях неколи думать, святые говорили – в труде спасение. Вот и Дуся твоя деревенская, а кобели, палкой их разве только гнать.

Серёжка уснул. Мама его от усталости валится на большую железную кровать и тоже быстро засыпает, а железные ножки кровати стоят на трёхлитровых банках. Это Настя подглядела у Эдькиных родителей, а когда