Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский Страница 86

Борис Петрович всестороннейший был – до мозга костей таёжник, ещё и «научник» – защитил диссертацию по медведю, играл и вдобавок на гармошке. Писал ещё таёжные истории, байки про некоего Парю Блямбу, который, попав в переплёт, замирал, брал гармошку – и… всё налаживалось. Будто её залихватский наигрыш мгновенно разгонял любую неурядицу. Показал Борис Петрович и тетрадку с рассказами, зачитывал, а потом подытожил: «Давай, ты писатель же, помоги напечатать!» «Да, конечно, Борис, Петрович! Помогу!» – восторженно вторил я, гордый, что меня уже писателем величают. А он восклицал: «Вот и отлично! Будешь мой толкач!» И по-сибирски чокая букву «ч», хоть и родом был из-под Воронежа.

Так я и наобещал, так и уехал, не стал никаким «толкачом»… А потом умер Борис Петрович… Царствие тебе небесное…

Как знакомо! Много говорим, обещаем, а потом: прости, Минусинская земля, за болтовню, за посулы быть ближе, участвовать, держать слово.

Да… Так вот и живём, несёмся, куда поманит даль, пока не брякнет что-то в твоей совести. Пока не крикнет душа с интонацией Егора Прокудина, что, может быть, не всё пропало ещё и потеряно?! Может, не поздно стать человеком и припасть к земле родной с покаянием?! Пока белые лебеди Иткуля не увели к закату солнышко твоей жизни.

Донбасс

1

Объяснили, как ехать, кто и где встретит – и еду. Ничего не знаю и всё силюсь понять, где начнётся главное, где граница между Войной и Миром. В Москве, на Белорусском вокзале, жарища. Молодая, небольшенькая и приглядная женщина отправляет детей на юг с бабушкой. Общительная, играет на публику, что-то про вино, мол, неплохо было бы, эх, южного… И про работу всё время вворачивает – как она ею невозможно занята… Как это важно… Что детвору отправляет, а сама не едет, выясняется уже позже, когда поезд отправляется. «Так вы не едете?» «Нет-нет!» – и опять на публику, что работа – это, мол, не хухры-мухры. В поте лица! С подтекстом, что здесь трудно, а там, на юге – курортное дело…

Проводница… Они разные бывают – эта нераздражительная, заботливая даже. Человек. Хотя поди отличи – нутряная ли, сердечная повадка или внешняя, временная, готовая перейти в слабость, раздражение. Но мне кажется, что видно человека – когда спрашиваешь про чай, про прибытие («Во сколь?») … да мало ли дорожных вопросов. Я в камуфляже, с зелёным мешком. Уже ближе к моей высадке: «Из отпуска?» Пронзает сладким лезвием, ведь она подумала, что я доброволец, возвращаюсь на фронт. Отвечаю, что из Сибири, по работе. А душа поёт, ей и тревожно, и неловко, и стоит ребром вопрос: вот он, выбор. Сегодня. Сейчас.

Из Ростова меня везёт человек, который должен передать на заставе тем, кто меня встречает оттуда. И вот этот КПП между Ростовской областью и Донбассом, именно он представляется той самой границей между Войной и Миром.

Юг, жарко… Пока едем, дивлюсь указателям, насколько всё рядом. Мариуполь 170, Киев 500, Луганск 200 – я условно говорю. У нас от деревни до районного центра по Енисею 425. Как до Киева почти… Что тут, казалось бы, брать?! И не уходит ощущение, что в огромных наших просторах столько энергии, наступательной могучей силы закатано, что должны легонько надавить – и вот тебе и победа.

Меня уже встретили, едем в Донецк, который оказывается огромным, как Красноярск, с миллионным населением городом. Красивый, с мостом через Кальмиус… Река, всегда даёт городу дали, силуэты… Животворный какой-то объём.

Завтрак. Кафе. Знакомство с теми, кто пригласил. Заселение на квартиру. Пауза обустройства… Временами слышны звуки: не то прилёты, не то наши арта, РСЗО. Наверное… Пытаюсь научиться различать, и даже кажется, что получается, и даже едва не горжусь, что понимаю, вот это вот наш «Град». Под утро, рано, часа в четыре, просыпаюсь – привычно рано, по-летнему, да и четыре часа разницы с Красноярском добавляют побудки… Слышу тягучий звук, видимо, прилёты, на ракеты похоже. Потом ещё, но уже отдельные, более отрывистые, скорее всего, наша арта. «Новости Донецка» читаю, как раз в 4–5 утра обстрелы таких-то районов. На следующий день такие же тягучие ракетные прилёты. Звук длинный, раскатистый. Во, думаю, уже точно различаю! Потом мой товарищ, приехавший за мной, говорит что-то про трамваи, с тягучим скрежетом проходящие мимо дома в повороте… «Понял, – говорю я сам себе, – молодец».

Донбасс… С детства, с юности представлялось, как нечто совсем южное, по-женски мягкое… Там, где «гкакают», «шокают», где теплом изнежены до безволия. Особо даже не различал, не вдумывался, где Ростов, где Донецк. Какая разница, если всё это такое тепличное, садовое – по сравнению с морозной Сибирью, колюче ощетиненной тайгой…

Теперь Донбасс звучит и как символ, и просто – грозно, рубленно. В детстве представлял слова, ну города, в цвете, например, Москву – кирпично-красной, в цвет Кремля, Красноярск – смесью стального и синего: заводы и синяя сталь Енисея. Донбасс никак не представлял. Зато сейчас – чёрное с ясным золотом – два «с» сияют. Цвета имперского стяга с двуглавым орлом. Введён в 1858 году, за век до моего рождения…

Общаясь с друзьями из писательской братии, которые с 2014 года наведывались на Донбасс, спрашивал, куда обычно ездят, чем вообще там занимаются, и «пускают» ли на передовую. Из ответа понял, что никуда не пустят: «никто не захочет за тебя отвечать», и вообще, каждый своим делом должен заниматься. Вот теперь и готовился к встречам в библиотеках, к разговорам с читателями – о литературе, там, о жизни…

Готовлюсь, уже «билетья» взяты, но что-то никто не торопиться включать меня в библиотечные планы (среда – научка, четверг – юношеская…), не шлёт почты библиотекарей, не просит «биографическу справку».

2

…Мы имели дело с теми подразделениями, которые вышли из Донецкой народной милиции. Только с ними, за исключением одного отряда в Луганске. Все эти подразделения были разные, но независимо от того, арта это, спецназ или ещё что-то, каждое имело облик, неповторимый настолько, что, едва ты покидал «располагу», виденное перерастало в образ, поразительный, яркий, наполненный и личным, человеческим, и тем общим, что объединяет людей, занятых могучим делом. И вот уже кажется, душа переполнена, кажется, неспособна жизнь изощриться и дать ещё новый разворот фронтового образа – и тут ррррэз – и ещё одна боевая единица со своим ослепительно-неповторимом лицом…

Надо ли повторять Толстого, да вообще русских писателей, писавших о войне? Наверное, надо, так вот: ото всех этих людей исходило абсолютное