Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский Страница 85

Самое поразительное, что наличники на Руси появились относительно недавно, в XVIII веке (по некоторым источникам, раньше), а расцвет пришёлся на XIX. И как крепко, глубоко стало оттого, что древние символы всплыли из народной прапамяти, перекочевав с рушников и рубах на дерево, когда вдруг появился совершенный инструмент для его обработки, да вошло стекло в обиход.

У дитя моего были игрушки – деревянные Небушко, Солнышко, Уточка. И вставлялись они в дощечку, где под них были углубления. Как любил ребёнок Небушко, Солнышко! С какой заботой и значением сжимал перед сном в ручке, клал под подушку. Чтоб берегли…

Нас провезли по окрестностям Добромысловки, и так плотно всё сложилось, что не успели заехать в Новоберёзовку, где детишки «ждали писателя» с книгами про «Кота и Сашу», да так и не дождались. Я представил, как ребятишки ждали, и наобещал обязательно отправить книги, да так и не отправил. Потом летом, спустя год или два, поехал в Туву и умудрился заскочить в Новоберёзовку, но, кажется, опять без книг или только с одной – не помню, но знаю, что какая-то недовыполненность точно зияла в том торопливом посещении библиотеки, где на лавке, сосредоточенно шевеля губами, лежала беленькая девчонка и держала над собой книгу, как кровлю.

Побывал я и в знаменитом деревянном храме Михаила Архангела, где мне рассказали о его протекающей крыше и том, что храм – памятник архитектуры и ремонт его – целое бумажное дело. Поднялись на колокольню, спустились, и уж собрался уезжать, как вдруг одна из прихожанок спросила, не могу ли я помочь решить в Красноярске вопрос с кровлей. И я привычно закивал, да, да, конечно, попрошу и в администрации, и в епархии, чтоб помогли! Обязательно! И заметил про себя, как легко обещаю – на волне впечатления от места, в хмельном упоении дорогой, которая вот-вот подхватит, унесёт к монгольским горам из маленькой русской деревеньки, где дети ждут книжки, а храм кровли…

Как-то давным-давно был в Хакасии на заповедном одном озере. Звали его Иткуль. Пласт кристальной дымчатой воды среди степных сопок… Отрешённое и первозданное безлюдие… Галечное дно, плавно уходящее на глубину, линзово-ясно глядящее сквозь дымчатый хрусталь воды, довольно холодной, несмотря на лето… И когда глаза касаются воды, её кромка, стекольный срез гуляет по глазам, и от этого особенно далёкими кажутся волнистые степные берега.

Потом годы спустя был на Белё. Тоже озеро – с изумрудно-синей водой и лебедями, для которых здесь отведён целый участок Хакасского заповедника и которые взлетают несметной стаей, белым просверком крыл на фоне свинцового неба. Стояла грозовая пора, и один из ливней оказался столь мощным, что переполнил водой ручей, текущий с глинистой сопки, и тот выбросил в озеро ярко-рыжую краску, и она разошлась и заколыхалась вдоль берега, не смешиваясь с аквамарином белёвской воды. И когда из-под тёмной тучи выглянуло яркое, омытое влагой солнце, райски-ярко засветились две полосы цвета на воде: рыжий и сине-зелёный. На Белё было полно народу, и мне всё вспоминался заповедно-давнишний пустынный Иткуль, и долгое время в таёжной избушке снился сон, будто я на Иткуле, и лебеди с Белё тоже будто там… А я медленно плыву, по-брасовски выгребаю руками в прозрачной воде, бессонно омывающей глаза, и лебеди проплывают надо мной огромной стаей, на подлёте поработав огромными крыльями, а надо мной расправив их недвижно и выпукло, и так, что слышен пересвист ветерка в белоснежном пере…

Ничего не сказал о Шушенском. Это было первое место, куда я попал «на материке», долгое время живя в Бахте, где человек настолько сливается с таёжным миром, что создаётся справедливое ощущение, будто можешь своими руками навести порядок в этой вверенной части мира. И часть эта кажется столицей Вселенной – огромно-осязаемая, напитанная трудом, любовью и ярчайшим переживанием этой любви. Простору, помноженному на трудовую глубину, остальной мир и не нужен, и тебя с ним связывают лишь воспоминания о близких, да лучшие произведения русской литературы. И вот из этой столицы Вселенной я попадаю на фестиваль «Саянское кольцо», на ночной концерт, где молодые хакасские музыканты умудрились таким громовым образом замесить пыл молодёжной музыки с голосом древней азиатской земли, что, словно вечность, задышала мембраной гигантского динамика, и звук басов перешёл в могучий гул степной тверди и соединил рокот тувинского бубна с топотом скифских коней.

Потом я оказался в музее-заповеднике деревянного зодчества и окунулся уже в другую историю – крестьянскую, купеческую… И бродя меж изб, свезённых со всей окрестности и спасённых от тления, поражался срубам из половинок огромных кедровых стволов и углам, словно набранным из лунных половинок. А у одной избы деревянный жёлоб для дождевой воды лежал на изогнутых продолжениях стропил: стропила были заготовлены с захватом корневой части, и на этих гнутых концевинах жёлоб размещался на редкость удобно и прикладисто. Такие торчащие стропила называются «курицы», и когда я стоял возле этих куриц, загрохотало в напаренном небе, и полился дождь, мгновенно наполнив жёлоб, вольно лежащий на музыкально сухих корнях… И как соединился гул гитарных басов с голосом степной земли, так и святая влага небесных хлябей полилась по сухому дереву, соединясь с этими корнями, крылато поднятыми над твердью земной.

А потом меня пригласили в гости к сотруднице Саяно-Шушенского заповедника, где работают мои друзья, и там на меня обрушилось великолепие песенного застолья, невыразимо сибирского и оттого ещё втройне русского. И эта объединяющая песня подхватила меня, собрав в светлый узел всё виденное, слышанное и пережитое в эти дни, да так, что и я уже ощутил себя не куркулём из таёжной столицы с огромным трудовым «я» посередине и размытыми закрайками остатней России, а окном, распахнутым всем дождям бескрайней и многострадальной нашей Родины, крепко обнявшей меня на празднике единения.

А в соседнем доме жил Борис Петрович Завацкий, знаменитый охотовед и наставник уже моего наставника и друга – Геннадия Соловьёва. Соловьёв когда-то жил в старинном селе Ворогове на юге Туруханского района, а Завацкий руководил промыслом в Вороговском Госпромхозе. Соловьёв с любовью и восхищеньем рассказывал о Борисе Петровиче, о редкой, подвижнической его заботе о начинающих охотниках, о преданности тайге и промыслу, поэтому увидеть Бориса Петровича было почти таким же чудом, как встретиться с Петровичем другим. Виктором.

Завацкий… Маленький, живейший, бородища лопатой. «О! Мишка из Бахты! Мишка из Бахты приехал! Как там Генка? Санька? Это ж ученики мои!» Радовался как дитя,