Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 72

Доримедонт Евграфович, от сна отрывясь и идя этакое, думал, не сошёл ли с ума ямщик, и ежели это так, то как он будет добираться до ближайшего постоялого двора? Так и перемогли путники ночь. Наутро метель улеглась, и Емельян, оглядев окрест, понял, что деревня ближняя ещё далее, чем он думал. Достал припасённый хворост, развёл огонь да ледышки в чугун положил. В ледышках тех хлёбово, припасённое заботливой женой, находилось. И вскорости они с барином отведали горячего жирного мясного супа. После этого смягчился Доримедонт Евграфович.

Ближе к послеобедни и доехали они до постоялого двора.

Сколько их было в пути – этих самых русских дворов. Из-за ямщицкой жизни четверых друзей потерял Емельян: загибли, сердешные, в стужу. Потому-то без всякой такой рабской боязни разговаривал он с богатыми, ежели выпадала напасть на пути. Божьей помощью, самой жизнью, русским духом обручена была вся его жизнь…

Прошло поболе века с той поры, и на такси из города в город вёз Сергей Каргин одного бизнесмена. Ошалело закружила вьюга, да вдобавок пробило колесо. Сергей, поблагодарив Бога, что в этом месте ехал не быстро, уже успел выслушать ругательную тираду Эдуарда Соломоновича. Под шквальным ветром и больно бьющим по лицу крупным снегом Сергей менял запаску и чуял, что бизнесмен, сидя в тёплой машине, костерит его почём зря. Наконец, довольно быстро сделав привычное дело и успевший продрогнуть, заскочил в машину. Как он и думал, Эдуард Соломонович продолжал ругать его за такую езду и обещал ничего не заплатить.

Сергей достал термос, не спеша отхлебнул несколько глотков крепкого индийского чая, налитого в термос заботливой женой, и, задумавшись на мгновение, тихо сказал:

– Можешь и не платить… Только если бы я ехал в этом месте с большой скоростью, нас сейчас не было бы в живых.

Бизнесмен притих, потом вдруг взял из рук Сергея термос и отпил чаю…

В Сибири кондовой, неизбывной, или Ушкуйник[3] поневоле

Когда вели из Поволжья – по первоначалу во Первопретольную, а затем в кандалах в Сибирь-матушку – много разного люду повидал Афанасий Евдокимов.

Путь до Сибири оказался долгим. Тысячи и тысячи вёрст – и всё пешком, только больных везли на телегах…

На деревне звали его сыном Евдошихи, или просто Афанаськой. Жил Афанасий в деревне тихо да смирно, трудился с малолетства на земле-кормилице. Радовался до смерти кажинному кустику, стебельку, веточке, листочку, цветочку, соломинке. Да привелось однажды в город пойти. Дорога окрест всё лес, птички поют, солнышко светит, облака затуманные, словно ангелочки, по небу плывут. «Чудно всё, будто в раю», – думал Афанаська. На той дороге и встретили его ушкуйники, а когда поняли, что брать-то у него нечего, кроме лаптей, которые Афанаська намеревался продать в городе, хотели убить. Но один бородач принял за него заступ.

С Божьей помощью оставили в живых да велели с ними идти. А куда денешься? Одолела вражья сила. Уж сколько раз тревожило это душу Афанасию, а поделать ничего не мог. Ежели и была задумка бежать, то, как пожил с ними, татями, неделю, понял: «Трудное энто дело, ибо индо черти, всё чуют». Так и стал смирный сын Евдошихи «романтиком с большой дороги», ушкуйником поневоле. А было ему осьмнадцать лет от роду.

Молоденький совсем, но о судьбе своей горемычной часто задумывался: «Сколь человеческих душ мыкается по земле? А сколь в зыбке свой черёд ждут? И чудо, что душа жива, а не заступись тогда пожилой уже ушкуйник, черви бы уже доёдывали». Было страсть как страшно Афанаське, потрепыхалось сердчишко его вволюшку, но жить хотелось, потому терпел. Часто думал о матери, которая его, сердешного, отправила продать окаянные эти лапти. Коротая ночи, вспоминал Афанасий, что много лаптей наплели они с маманей. Так и осталась картина в глазах: сидят они в избёнке долгими зимними днями и вечерами да плетут лапти, ибо жить как-то надобно. И радовался Афанасий, что есть на божием свете лыко да ремесло, которое кормит. А Евдокия, бывало, глянет на сына да вдруг песню ахнет: «Ой, да по белу свету, ходит одинокой старик…» Чудно, но легче становилось на душе у Афанасия от старинной песни, в которой говорилось о старике, ходившем по белу свету, просящем милостыню. А с ним, как поводырь, мальчик ходил: у старинушки того не видели глазоньки. И вот в одной избе признала его старуха. Был, дескать, тот слепой старик её ясным соколом. Песня почему-то напоминала Афанасию об отце – тятю родненького лесиной до смерти придавило, всё старался для семьи, для деток малых. Мать высохла от горя. И о сёстрах младших думал Афанасий: «Как они там теперь, сердешные?»

* * *

Как-то раз, когда грабили одних богатеев, неведомо откуда нагрянули государевы воины. Сибирь. Кандалы. Ох, жизнь! Окаянная ты!

И вот уже тысяча вёрст от Москвы пройдена. Солёную рыбу, которую выдавали, Афанасий обменивал на хлеб. Ели кислый хлебушек, и ему до смерти были рады. А ежели обмен не удавался, то вечерами кипятил солёную рыбу в котелке, а потом уже только ел. Этому его научил тот самый тать, де, воды опосля солёного страсть как охота, а в дороге это не дело. Эх, ушкуйник, седой бородач, который раз спас от неминучей смерти.

На колодной дороге, что тянулась почитай через всю Русь, случалось всякое. Идут колодники и видят: копылуха с выводком рядышком идёт, нет в ней страху. Один тать схватил что-то да прибил копылуху, а вечером варили похлёбку и радовались несказанно этому – брюхо голодное радовалось. Афанасию птенцов копылухи было жаль, но виду не подавал, потому как не поймут. Вместе с другими хлебал похлёбку: надобно выживать. Государевы воины, которые их вели, питались, знамо дело, получше. На пути попадались косули, и один воин с фузеи добывал их. Иногда делились мясом с колодниками. «А что? – не однажды думал Афанасий. – Их стражу-то тоже мать родила, люди такие же, так уж выпало им – государеву службу несть. Ну а кто в колодники попадёт, кому ведомо? Нет, никому». Баяли колодники, что могут ещё не одну тысячу вёрст гнать их.

Весенняя слякоть, промозглые дожди, летний зной, морозы – всё нипочём было сильному Афанаське, а старикам худо было, и молодой мужик с жалостью глядел на них.

«Эх, Русь-матушка, до коль ты тянешься?» – думал молодой колодник. А как было об этом не думать, ежели уже четыре тысячи вёрст огоревали? Страсть как много татей околело по