Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь Страница 63

Сэвтя всхлипнул. По щеке потекла мутная старческая слеза.

Еванде через год задрали волки, девочка стояла за оленей до конца, пока не подошли пастухи стойбища. Давно нет отца. Нет мамы…

Фыркнул раз, фыркнул два, прихватил… и затарахтел новый генератор. «Вот, Нга!» – снова выругался сын. И свет подмигнув, мерно потёк от лампочки сверху. Сэватя потянулся и, нажав кнопку, включил телевизор…

Песнь шестая. Мама-олениха

«Хадко Неко! Бабушка Неко!». Молодежь топилась у чума Неко, но не смела войти.

«Хадако! – ворчала Неко. – Бабушка! Сегодня бабушка, а вчера пухуця – старуха! Куска лишнего не дождешься…»

Неко лукавила, и кусок ей доставался, хоть лишнего в стойбище никогда не было, и относились к ней со всем уважением. За глаза называли «старухой», ну а как её называть? Дочь великого шамана, и лет её уже за сотню[19].

– Заходи, Ёнко! – крикнула она. – Другие пусть останутся, холода напустите…

Внук аккуратно открыл полог чума и вполз боком.

– Чего раскричались, спать бабушке не даёте? – спросила Неко, строго глядя на внука.

– Главный бык не встал, – наклонив голову, сокрушённо ответил Ёнко.

Главный бык, её бык, Еванде. Десять лет назад глупая похотливая важенка понесла от дикаря из тундры, но оленёнка сбросила в кусты и ушла. Неко сама нашла его по еле слышному плачу и принесла в свой чум. Слабенький был, чуть дышал. Думали уже принести его в жертву Илибембертя, но что-то ёкнуло внутри, расцветка показалась чуть странной, чуть темнее, дикая кровь проглянулась, и она оленёнка оставила. Еванде – «сирота» был слаб и еле вставал на ножки. Но за месяц Неко выкормила и выходила его, и ещё через два отдала его в стадо. Но Еванде, как настоящий «авка»[20], заходил к Неко. Мордой открывал полог и нагло влезал в дом к маме-оленихе.

Так прошёл год. А ещё через два Еванде возмужал, стал красавцем, завёл себе важенок и стал гонять быков, только копыта сверкали. Дикая кровь! Он и мужиков в стойбище мог шугануть. И только Неко оставалась для него непререкаемым авторитетом, матерью-оленихой. А она и не отказывалась, нет-нет, да и принесет своему выкормышу корку хлеба.

И через год Еванде встал во главе стада. А теперь, говорят, лёг.

Бабушка Неко торопливо тянула шерстяные носки, резиновые сапоги, надевала малицу и бормотала: «Что же с тобой, сынок? Кто тебя обидел? Сейчас мы разберёмся… Сейчас… Ишь!»

– Вчера он в гоне участвовал? – крикнула она, выходя из чума, в правой руке Неко держала веревку, кидать её она умела не хуже любого мужчины.

– Подрался вчера с молодым… – ответил кто-то.

– Погнал молодого? – уточнила она.

– Погнал… Но…

– Что но?!

– Ударил тот его… в бок.

Неко выругалась по-русски и пошмыгала к стаду.

Еванде лежал в сторонке от остальных оленей, положив рогатую морду на мох и прикрыв глаза. Услышав шаркающие шаги Неко, олень насторожил свои длинные уши и принюхался. «Нет, не все ещё плохо», – улыбнулась про себя Неко.

Она подошла к оленю и наклонилась, Еванде поднял голову и тусклым взглядом посмотрел на неё.

– Ну, мой оленёнок? Захворал? Молодой бык обидел тебя? Вот мама-олениха твоя пришла, полечит тебя, споёт колыбельную, оленёнку моему… – Она подняла руку и покачивая ей тихо-тихо запела: «Нюва, маня нюва, Сядотакоева. Ева, ева, ева, Нюва сава нюва…» («Наш сынок, сыночек на личико пригожий. Баю, баю, баю, наш сынок хороший»). Олень натужно вытянул шею и замычал. «Ебцотакоева, Пэдавакоева. Ева, ева, ева, Меретакоева», – продолжала выводить Неко («Наш малыш проворный, Быстрый, резвый, шустрый. Баю, баю, баю, он у нас проворный».) Олень весь напрягся, опершись на задние ноги, поднял зад (на снегу была видна кровь, но совсем немного). А Неко пела дальше и танцевала, а кто-то из молодых тихо шепнул: «Поднимет ведь шаманка! Её-её поднимет!».

И подняла! Еванде уже стоял, задрав голову, и хрипло подпевал своей приёмной маме-оленихе. Наконец, Неко замолчала, сунула в мохнатую морду Еванде сухарь, хлопнула его по холке и, повернувшись к молодым, строго сказала: «За стадом лучше смотреть надо! Неучи…», – и, развернувшись, пошмыгала к своему чуму…

Песнь седьмая. Внук Росомахи

Илько быстр шёл на лыжах по снежной тропе в сторону болота. Впереди, задрав хвосты, рысили два песьих брата: Сэвтя и Ясавей.

Не любит болото лесной ненец – неща. Не любит. То ли дело лес? В лесу неща всё понятно. В лесу ему привычно. Все тропы знает, и собаки знают. В снегу не проваливается. И белок в лесу много, соболей с Пэмыла – Русского Урала заносит, и горностая. На еду можно тетерева подстрелить, ну, на худой конец, куропатку.

А болото? То наст, то вода. Зверя нет, птицы нет. Одни олени и тундровые ненцы. И ещё росомахи! Главный враг ненца в тундре не волк. Нет! Не медведь. Росомаха! Дурной, грязный зверь.

По спутниковому телефону ему позвонил зять, муж любимой сестры Хадне, Мяце. Хадне сосватали и выдали замуж за тундровых ненцев, Илько это не понравилось, но, по мнению родителей, брак был выгодный. Тундровые – богатые. Лесной ненец живет случаем, удачей. Есть рыба – есть деньги, есть зверь – есть деньги. Нет рыбы и зверя – нет денег. А без денег… Вот и отдали Хадне в тундру.

Мяце по телефону жаловался на росомаху. Зверь обнаглел и брал не только больного оленя, как ему положено, но и молодых телят. Брал нагло. Убивал, терзал и бросал, словно обезумев. А за зверем шла стая песцов, пировала на брошенной добыче и рвала вокруг всю живность, даже собаки боялись отходить от стойбища.

«Ты же внук Росомахи! – закончил разговор Мяце. – Угомони зверя!»

Дурацкая какая-то история. Их, лесных ненцев Пяку, считали потомками матери-Росомахи. Легенда же. Все учились в интернатах, все изучали биологию и все знали, что люди – потомки людей. Ну какие росомахи?

Хотя про себя Илько знал, что он и правда хорошо чувствовал зверя. Не в смысле запаха. Запах росомахи почувствует любой, самый вонючий зверь – росомаха. Он знал, где зверь пойдёт, где затаится, где будет спать и отлёживаться. И Илько принял вызов.

Быстро по раннему насту на болоте вжикали лыжи, верно бежали впереди собаки, рыжий Сэвтя время от времени рыл