Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 6

– в Легостаево теперь таскаемся. Перекупщики, паразиты, ездят – мясо за бесценок скупают. А ты видел, сколько оно в магазине стоит? А молоко? Вот и получается, рабочему – полтина, а нарядчику – рубль! Мы ж для них не люди, а так, – она мотнула головой, – трава на обочине. Затоптали – и не заметили.

Люська всхлипнула.

– Ты прости меня, Людмила, – растерялся Головин. – Я ведь не в осуждение… – Он с трудом подбирал слова.

– Да это ты меня прости, Игорь Иванович. И чего я на тебя накинулась? – Люська виновато улыбнулась. – Разбередил ты мне душу расспросами своими про бывшего. Давай банку-то. Налью парного.

* * *

Так, прежде городской до мозга костей житель, Головин проникался мало-помалу заботами и нуждами сельчан. И не переставал удивляться. Одна страна вроде. Один народ. Два часа езды на электричке – а какая разная жизнь, какие разные проблемы! Сноха вон страдает, что в этом году в Турцию слетать не получится: доллар вырос. А у Люськи Печенкиной голова болит, чем скотину кормить. Внук старший ноет: айфон бы ему последней модели, у всех одноклассников уже есть. А Митька до школы, что в соседней деревне, полтора часа пехом добирается. Свою-то, в Растеряеве, закрыли давно. Или Михаила взять. Не из-за жалких же семи тысяч он на ферме надрывается. Прожил бы на свою пенсию.

Так что же тогда держит этих людей здесь? Что не дает им бросить все и найти себе местечко потеплее? Так примерно размышлял Головин, и становилось ему отчего-то стыдно.

Отчего и перед кем стыдно?

* * *

Вечерами в гости заходил Михаил. Днем-то он на ферме пропадал. Игорь Иванович соседу был рад. Всегда веселый, энергичный, Мишка оживленно принимался рассказывать последние деревенские новости. О том, что Флянтиков, хозяин фермы, опять, болван, не те корма закупил. Что Саврасиха сегодня с крыльца навернулась. Ребятишки соседские прибежали, говорят: встать не может. И пришлось среди рабочего дня все бросить и мчаться со всех ног оказывать неотложную помощь. Люська – та, бестолочь, спину сорвала. Уголь привезли, так она – одна! – его весь в углярку перетаскала.

– Вот куда? Говорил же, что помогу. Нет! Неймется ей. Надо упластаться! – горячился Михаил.

До всего ему было дело. Обо всем была забота.

Иногда Мишка приходил с другом, Вовой Лиходеем.

– Лиходей – это кличка или фамилия? – поинтересовался Игорь Иванович, услышав о Вове впервые.

– Это, Иваныч, натура. Познакомишься – поймешь.

Вова, действительно, оказался ходячим недоразумением. Дня не проходило, чтобы с ним не случилась какая-нибудь неприятность. И всякий раз из передряг вытаскивал его Мишка, потому что сам Вова, несмотря на устрашающее прозвище и внушительную наружность, был беспомощен, как ребенок, и ласков, как теля. Более добродушного человека, чем Лиходей, во всей округе не сыскать. Но, где бы он ни появлялся, повсюду его сопровождали беды, напасти и всяческое неблагополучие. К чему бы ни прикладывал руки – неизменно случалась потрава, урон и разорение. Реабилитировать непутевого товарища в глазах сельчан, исправляя его «косяки» и компенсируя причиненный ущерб, опять же приходилось Михаилу.

Помимо тотального невезения отличало Вову и редкое в наши дни нестяжательство. Последнее с себя готов был снять и отдать первому встречному, чем не упускали попользоваться все кому не лень. К тридцати годам ни дома не нажил своего, ни хозяйства, что созданию семейной жизни, разумеется, никак не способствовало. И потому жил Вова с семьей сестры. Все, что зарабатывал на лесопилке, тратил на племянников. «У Вовы в кармане одна вошь на аркане, – насмехались над ним деревенские невесты. – А в другом – блоха на цепи!»

Вскоре и Головин оказался невольным свидетелем очередного Вовиного злоключения.

Вызвался тот баньку Саврасихе поправить. Ну, как поправить… Там делов-то всего ничего – окошко заменить. Косяки оконные сгнили совсем. Михаил уже новые сделал и раму к ним, осталось по месту установить. Только сам он последнюю неделю на ферме зашивался, а Саврасихе приспичило: вынь да положь!

Бабка, конечно, понимала, что сильно рискует, но, видать, рассудила так, что дело-то пустяшное и навредить Вова при всем желании не сумеет.

Но на то он и Лиходей!

Надо отметить, что банька у Саврасихи была едва ли не древнее ее самой. Шлаколитая, под тесовой крышей. Шлак со временем местами выветрился, а вокруг окошка так и вовсе посыпался: щели в палец толщиной! Естественная вентиляция, короче, образовалась.

Вова к делу приступил с энтузиазмом. От выдерги, предложенной Саврасихой, снисходительно отказался и, пригнувшись, решительно шагнул в предбанник. Вскоре в окошке замаячила его сияющая физиономия. Глядя на Головина, он сделал успокаивающий жест: дескать, будь спок! Щас все будет! Ухватился ручищами за оконные косяки – и со всей дури рванул на себя.

Что произошло дальше, Головин с бабкой не сразу сообразили. Раздался страшный грохот, над банькой взметнулся столб пыли. И в неожиданно образовавшемся проеме они в полный рост увидели присыпанного шлаком Вову – с вытянутым лицом и оконным коробом в руках. Со стороны можно было подумать, что в несчастную Саврасихину баньку попал невесть откуда прилетевший снаряд.

Пока Головин оценивал масштабы разрушения, Вова на полусогнутых ногах вышел наружу, бережно прислонил короб к уцелевшей стене и, ни слова не говоря, припустил со двора. Вслед ему неслись проклятья Саврасихи. Фронт работы на ближайшее время Михаилу был обеспечен.

Мишка каждый раз костерил своего непутевого приятеля на чем свет стоит, но при этом относился к нему с трогательной отцовской нежностью и заботой. Деревенские знали: если вдруг кто позволит себе Вову обидеть, дело будет иметь с Михаилом.

Когда друзья вместе прохаживались по деревне, выглядело это забавно. Вова – долговязый, мосластый и нескладный – шагал широко, размеренно, размахивая на ходу огромными клешнями. Каждая ладонь что твоя лопата! А рядом, едва поспевая за ним, припрыгивал Мишка – невысокий, поджарый, пружинистый. Скроен он был по-мужски ладно, и даже хромота его не портила. Головин, как-то раз моясь с ним в бане, подивился, что тот, щуплый с виду, оказался мускулистым, жилистым. Под левой его лопаткой Игорь Иванович заметил след от пули. Ноги все осколками посеченные. Рука шрамами исполосована. Одним словом, живого места на парне не было.

Иногда Головин с Михаилом заходили к Саврасихе. Бабка подслеповато щурилась, изображая радушие:

– Проходите, проходите, помощнички дорогие… Уж как бы я без вас…

– Да как-как? Замухоморилась бы совсем! – с порога подзуживал ее Мишка.

Бабка обиженно поджимала губы. Пока сосед таскал воду в баню, жалобно вздыхала, глядя на Головина:

– Охо-хонюшки-хо-хо…

– Что такое, Анна Григорьевна? – участливо интересовался Игорь Иванович.

– Помру