Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков Страница 52

Вотяк

Посвящаю многовековой дружбе

удмуртского и русского народов

– Вспомнишь удмурта ещё…

Были и мы когда-то рысаками, не зря Степан Разин в войско своё удмуртов брал, по духу-то мы русские, и это дело самое главное. А раньше наш народ вотяками называли, нынче, ежели кого назовут, обидеться могут. А по мне так чего обижаться, слово «вотяк» звучит неплохо, родное оно какое-то, ей-богу родное.

Да чего греха таить, и водочку без меры пьём. Тут как ни крути, виноваты, прежде всего перед родителями. Мама моя шибко убивалась, отец в гнев входил. А я – спортсмен, лыжник. Здоровье было такое, что распирало на всю катушку, ляжешь на снег после пробежки, и, веришь, снег под спиной тает, во как!.. А после соревнований – водка.

Однажды пьяный к утру домой пришёл, достал из печи еду, поел, вроде холодец по вкусу. А утром маманя ругается, де, свиньям готовила маленьким, а кто-то сожрал. А и сразу догадывается, кто, да по спине ухватом, да нет, не со всей силушки, так, чтобы жар выпустить. Когда свиньи маленькие растут, их стараются повкуснее кормить, а еда деревенская, она ж настоящая, вкусная, да и водка, язви её, шальную, аппетит прибавляет.

Бывало, выдрыхнуться-то ни за что отец не даст, в поле пахать надобно. Маманя маленькая у меня, а батя – здоровенный был, вот в войну и сразу после войны, нарожали нас: пять братьев и трёх девок.

Он грозный был у меня, а вот лошадей шибко любил, до самой смертушки держал и разговор вёл с ними. И, главное, непростые лошади были у него, а породы тяжеловес, эх, и мощнецкие кони это, страх. Все боялись, кроме меня.

В войну отец после ранения вернулся, колхоз возглавил, лобное место сам себе устроил, никому спуску не давал, и себе в первую очередь. А понимаешь ли ты, зять, что такое в те года председателем быть?! Это самая трудная аномалия жизни. Жилы рвали в колхозе, будь здоров, здоровье выручало. Сейчас бы не смог так ломить, враз бы издох.

Все дивились, как это я отца не боюсь, а чего взять, беспутный и есть беспутный. Хорошо хоть в Сибири жить остался после армии, с женою, дочками повезло, а мне боле ничего и не надобно. Помню, иду за Шурой-то своей, на улице мороз под сорок, а я в одной гимнастёрке бегу за ней так, что и про шинель позабыл, прошу, чтобы, значит, замуж за меня вышла. У неё дочка маленькая Танюшка уж была. А я молодой, она меня постарше, словом, не соглашалась, не хотела мне жизнь портить, де, с дитём.

Нет, любовь на земле есть! Вот ведь выпивал я всю жизнь, лебёдчиком за одну смену бутылка водки потом выходила, а Шура всё одно любила меня, и за эту её любовь я лучше становился, ей-богу. Бывало, и воровали у меня, пьяного, получку, большие деньги по тем временам. И ведь ни слова упрёка! Шибко теперь мне стыдно, да так, что спасу нет.

А всё же любовь меж нами была, такая простая, житейская. Прожили мы уж года три вместе, времянка загорелась, Шура детей схватила и выскочила, деньги в чулок тогда складывали, в Сибири много платили, сгорели деньги, одежда новая, и, веришь, не горевали по ним, главное, детей спасли. Проводка замкнула, сколько из-за этой окаянной проводки людей гибнет, страх сказать.

Хотели из Братска уезжать, жить-то негде стало, начальник больницы дал Шурочке моей комнату в бараке. Она в детском отделении нянечкой работала, дети её шибко любили, прямо талант у неё на доброту был. Так и остались, а как картошку садить, так девки наши вперёд нас бегут, радуются, конфетки, печеньки тогда в избытке были. У Шуры ничего не пропадало, даже зелёные помидоры солила. Другие, бывает, смотришь из-за денег ругаются, мы – никогда. Александра-то моя из Ивановской области, мама её, погибла, когда она маленькой была, её тётя Тая воспитала, золотой человек. Эх, и любили мы её, сердешную. Она такого облику необыкновенного была, я перед ней даже выпивать не решался, уважал шибко.

А теперь маюсь без Шуры, эх, вот ежели оба враз, гоже бы тогда было. Все, кто любит, хотят, чтобы в один день с любимой помереть, и великая несправедливость жизни, что это не так. О, Господи! Прости…

Говорил такие простые житейские слова Михаил Семёнович своему зятю Петру Анатольевичу, при этом скупо улыбаясь. Зять, тогда ещё молодой, думал: ну надо же, о грустном говорит, а улыбается, непонятно как-то.

Копали они картошку. На обед Семёныч сварил на буржуйке молодой картошки, добавив туда два кубика химического, якобы куриного, бульона. Такими кубиками питалась, почитай, вся страна. Михаил позвал зятя к обеду, разлил суп по тарелкам. Бедное ёдово не радовало душу. Сколотил Семёныч недалеко от того места, где сгорела его времянка, небольшую сарайку из толстенного горбыля, поставил туда железную кровать, стол и маленькую буржуйку, жена старым ковром с изображёнными на нём оленями с оленятами украсила жилище, словом, было где от непогодины укрыться, а когда была жива жена Александра, так они частенько в этом домике-сараюшке и ночевали. «Ах, горбыль, горбыль, сродни ты человеку, всю жизнь люди горбатятся на работе», – не раз думал Михаил Семёныч…

Поели супа, попили кипятка с лесной смородиной, эту смородину Семёныч привёз из тайги, ягодок на ней было всегда мало, а вот аромат – чудо всамделишное. Принялись снова выкапывать картошку. Вдруг соседка по даче Татьяна окликнула Семёныча, тот подошёл к забору, и она дала Михаилу килограмма два огурцов и перцев. Оставшийся без работы Михаил сильно обрадовался этому и, еле заметно улыбнувшись, поблагодарил соседку.

Зять с дочкой помогали отцу, чем могли. В основном продуктами, и это саднило душу Михаила – он привык всю жизнь работать. Но леспромхоз их развалился, и работы нигде больше не было. До пенсии оставалось два года, Михаил всё искал работу лебёдчика, но не находил. Раза два ходил он к нерусским ворам леса, те отказывали, криво усмехаясь ему вослед. Если бы в глаза усмехались, он бы в драку влез, таков был характер, но Господь уберёг. Он бережно принял от соседки зелёный дар. Подумалось, как принесёт