Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 5

Кузнец оценил приданое. По правую руку жениха сидел Сидор с Параскевою, по левую от невесты – Лукерья, красная, как кумач, сродни своей шали, не знающая, то ли плакать ей, то ли радоваться.

Устя была счастлива. Она уверила себя, что умолит, утешит тятеньку. Добрый, покладистый муж сидел рядом с нею, и ей ничего более не надо было…

На другой день застолье не притронулось к еде, пока не вынесли честь невесты. Её вынесли торжественно и с песнею… Злые языки замолкли…

И дробный перестук ложек о чашки убеждал хозяев, что все гости удовлетворены. Кузнец, как ни странно, тоже был удовлетворен. Первенца женил, как положено, и не на ком-нибудь… Обвенчал с купецкой дочерью. Как ни крути, как ни злись Устин-купец, а гонор-то кузнец ему поотшибал. Не задарма он сюда приперся, лаптем щи хлебать… А дом бы он и так молодым выстроил! Серебришко-то старый Сидор всегда умел добывать. Но золотишко приданого расчетливо принял. Чего же добром раскидываться? Глядишь, не хуже купца заживёт…

«Ешо поладим», – думал Сидор, прохаживаясь вокруг свадебного застолья и потчуя гостей. Супротив Парашиного самогону никто не устоит…

Сама Параскева на другой день тоже не сидела за столом. Потускневшая, усталая, она укромно сидела на кухне, пережидая внутреннюю боль и моля Господа, чтобы не опозориться. Она ещё не понимала, что надорвала её жизнь: и дороги, и обустройство, корчевание пашни, стройки и крутой нрав мужа. Не понимала, потому что в крестьянском глазу таких понятий нету, но Параша уже хорошо поняла, что конец её близок. Потому она радовалась невестке, угождавшей ей и свёкру с первых шагов в доме кузнецов. «Добрая будет замена, – спокойно думала она… – Только бы по-Божьи отойти… Соборовал бы меня батюшка… Успел ба…»

Устин глядел свадебный проезд из широкого окна своего терема. Он не вошел в дом дочери и не спрашивал о ней, покуда Устинья не родила первенца, сына и внука Василия. На крестины он одарил всю семью кузнеца и, увидав красное личико внука, крякнул: «Наша порода, Молотова!»

Сидор было раскрыл поперечный свой рот, но Параскева ткнула его в бок, и он послушно закрыл его. Параскева угасала, как отгоревшая свеча, и Сидор уже боялся и дышать на неё…

Умерла Параскева после сговора второго своего сына, Ивана, который женился по указке отца. Привёл в дом высокую, на голову выше себя, молчаливую деваху из старожилов, дочку скорняка, шившего тулупы и полушубки. Не бедную и не богатую… Глянув на Екатерину, Параскева поняла, что всё её на земле окончилось. Она ещё помолилась Параскеве Пятнице, своей небесной покровительнице, чтобы та встретила её там, и тихо отошла…

Старый Сидор не то чтобы воскорбел, но растерялся. Он не понимал, как теперь управлять домом, хозяйством, усадьбой без своей сподручницы, верной, послушной… Он от зари до зари с сынами в кузне, приходил в чистую горницу, где ждал их горшок со щами, пироги, свежеиспеченный хлеб, чистая перемена белья. Скотина всегда накормлена и вся в стойлах и стайках. Сам-то он и не старел вовсе, а как бы подсыхал. Малорослый, но весь скрученный жилами, чуть с горбецом от работы, ходкий, с красными клешнями цепких рук, кудлатый и в бороде и чуприне, он узнаваем издалека. Хохлацкая гордынька часто застила ему прожженные очи, и он первым никому не кланялся. Высоко себе цену подымал. В церковь ходил редко, за что его нет-нет да поминал недобрым словом отец Никодим на проповедях… Сидору нашептывали, но кузнец только отмахивался: «Нехай! Ему за это деньги платят!» Он был занят другими заботами, своей женитьбой. Посватать молодую, дак ей хозяйство поди не к лицу. За нею самой надо бы ухаживать… как за тёлкою. Холить её нарядами да сладостью… Старую брать – хоронить опять тока.

Его заботы разрешила невестка Устиния. Ушлая, решительная, хваткая, она властно отодвинула от управления Екатерину и встала на место большухи. Ключи от амбаров, клетей, лавки и погребов – всё было в её руках. Оно стучала ухватами, ворочала котлами, выкатывала тесто, пекла хлеб и томила щи, наняла батраков и распоряжалась оплатой. Когда Васильку исполнилось семь лет, Утя почитай своим решением начала строительство своего дома и зорко следила за постройкой. Теперь кузня работала бесперебойно, и усадьба кузнеца была окружена телегами, как церковь в праздники… Через год Устинья въехала в свой дом и начала постройку дома для Ивана.

Молчаливая Екатерина шила полушубки и тулупы и во власть не рвалась. Тем более что за годы жизни она не родила Ивану и считала, что права голоса не имеет. Каланча, она и есть каланча… пожарная. Так унижала её въедливая Утя… Как только Иван с супругою угнездились в своем доме, новом, но гораздо меньшем, чем у Ути с Пантелеем, как Устинья родила дочку. Поп окрестил её Надеждою. Надейкой кликали её в семье.

Кузнец процветал. Со сватом Устином они пили самогонку по праздникам, и купец сообщал кузнецу, как чихвостил его поп на воскресной службе.

– Нехай! – отмахивался Сидор, но медвежьи глаза его поблескивали люто…

Его большой печалью оставалась дочь Матрона.

* * *

Священник Никодим был вторым попом в маленьком приходе Тамбова. Жил он скромно и нехлопотно. Деток им с матушкой Антониной Господь не давал, а потому отец Никодим и не помышлял о больших переменах в своей судьбе. В доме жила его сестра Домна, здоровенная деваха, басовитая и работящая, но с такими тяжелыми кулаками, которыми она управляла, как кузнец молотом. Оттого женихи как-то не торопились вести её под венец, не гляди, что она и с мужицкой работой справлялась играючи. И когда тамбовский архиерей предложил отцу Никодиму отправиться по реформе к черту в турки, он понял, что его отправляют как бездетного, бесскарбного, и Домна тут же собралась за братом. Польза от сестры большая, считал священник. Маленькая, сухонькая его матушка родила в пути сына, и Домна отогревала мальчонку на своей могучей груди, обмотав его шалью. Нежданную радость окрестили Алексеем. Уже сразу после свадьбы Устинии Молотовой матушка Антонина разрешилась ещё девочкой, которую Домна сама нарекла Евдокией…

Когда священник Никодим прибыл в Чуманку, церковь в поселении уже стояла. И первое время народ мало ходил в храм. Обустраивались, приезжали новые, корчевали пашни, строились. Потом начали рожать, несли деток крестить… Тогда и собрал священник сельский сход, выбрали старосту поселения Афанасия