Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 48

– Приду, приду! Деньги возьми на билеты!

– Мне билеты ни к чему. Я пешим доберуся! Мне куды торопиться?!

– Свихнулась с головы-то! Как ты пешим дойдешь?!

– Ножками… С посошком. Ну вас с этими колёсами. Страху сколь. А я потихоньку. Люди везде есть… Язык до Киеву доведет.

– Ну, там же мама, Алёшка! Поправят!

– Мама!.. Алешка!.. – передразнила Домна. – Гляди-ко, поправили! Забыла, как у них гостевали?! Куском, и то обнесли!

– Не обнесли!

– Ну будет, сказала, пойду, значит, пойду. Я Господу обет дала пешком ходить по земле. От церкви к церкви. Матерь Божия доведет.

– Церкви-то позакрывали да посожгли.

– Сколь есть, все обойду!..

Домна вышла поутру с котомкой за плечами, стуча посошком по стылой земле и пошла, не оглядываясь, крестясь и шепча молитву. К зиме Василий с Ефремом сколотили забор ограды, а весною копали целик огорода, который тоже обнесли забором.

К сентябрю Евдокия собрала первую огородину и родила первенца – Николку.

* * *

Матрона Савинова вышла за ворота лагеря в начале октября. Самым тяжелым было прощание с Сонечкой Гоц, еврейским ребенком, к которому Матрона прикипела всем сердцем. Матроне донесли, что дитя находится в сиропитательном доме. Матрона помнила, как няня Сони, уже бывшая, стояла рядом с каменным лицом, ни дрогнув ни единой своей старообрядческой жилкой. Сытная жизнь в тепле кончалась и для няни. Как только она отдаст ребенка, посадив её на катер, её тут же определят на проживание в бараке и тяжелые работы.

Выйдя из дома начальника лагеря, Матрона разрыдалась.

«Я найду тебя, девочка, – подумала она. – Ты только живи!» Матрона, конечно, помнила слова митрополита Петра, что дети расплачиваются за грехи народа. «Но дети не должны так страдать, – думала она. – Ведь Господь милостив».

Пелагея написала ей с воли два письма. В одном она сообщала, что остановилась в том же госпитале, где они с Матроной служили. Принял её сторож Кузьма, а сторож церкви уехал в Чуманку, поскольку так тосковал, что заболел. А во втором письме наказывала вернуться к ней, так как её взяли на работу в этот госпиталь. И что она держит для неё место. А Карло жив, сообщила она. И ходит консультировать в операционную, а сам операции не делает, так как у его трясутся голова и правая рука.

Выйдя за ворота лагеря, Матрона знала, куда ей ехать.

Петербург ей показался новым. Вроде и тот же серый, громадный, тяжело велеречивый и сановитый, и все же что-то иное, новое приживалось в нем!

«Люди!» – поняла она потом. Люди были другие. Исчезли комиссары, черные, жуковатые, с ремнями, тяжелой от пистолетов кобурой на боку… По тротуарам текло много молодежи, веселой, стремительной. Очень многие шли со стопками книг, газетами под мышкою или журналами. Это был другой народ. Не злобный, не запуганный… Молодой и радостный… От их лиц и город стал светлее…

Кузьма, хоть и остарел за годы, но радость, полыхавшая на его лице от долгожданной встречи, молодила его живые глаза.

– Ну вот, нут вот. – Он топтался по своей сторожке, не зная чем угодить и угостить гостью.

– Господи! Наконец-то.

– Спасибо тебе за посылки! Особенно за чай!

– За чай! О, Господи! За чай! Надо же чаем тебя напоить. А я счас на кухню сбегаю, там в самый раз обед! В госпитале-то…

Он тут же исчез и вернулся с Пелагеей. Подруга закружила Матрону по сторожке, Кузьма утёр слезу на щеке…

Матрона через день получила белый халат, косынку, тапочки. Коротко остригла ногти и встала рядом с Пелагеей.

Харчевалась она в госпитале. Тут же получила и комнатешку, рядом с Пелагеиной. О лагере при народе они не говорили, скрывали. А о постриге и вдвоем-то редко вспоминали.

Карло стал откровенно старым. Часто в операционную входил седой, как лунь, сгорбленный старик с палочкой в руке. Подходил к операционному столу, следил за ходом операции, негромко давал советы. Он тоже жил при госпитале, иной раз стучал ногами по коридорам, словно призрак. Наткнувшись однажды на Матрону, он буркнул:

– Пардон, мадам. – И пытался обойти её.

– Карло! – воскликнула Матрона. – Карло Густович!

Старик вздрогнул. Что-то далекое эхом пронеслось в его сознании, но тут же затихло. Глаза его погасли.

– Деточка, – проскрипел он, – внутренний шов нужно обрабатывать очень тщательно!

– Вы меня помните, Карло Густович? Помните, как…

Карло поднял сухой белый палец и приложил его к губам.

Матрона замолчала. Старик проскрипел мимо…

Матрона знала, что старый Карло все понимал, что делается вокруг него и кто чего стоит. Но Карло родился немцем. А для немца главное – собственный покой и благоустроенность. И он за все время их знакомства не сказал ничего такого, что угрожало бы его благополучию. Сама же она спешила по тем же коридорам, что много лет назад, бралась руками за те же перила, которых могла коснуться государыня-императрица и великий князь Иоанн, и она видела ту же щербинку в стене, которую не заделали ещё с тех времен… Иной раз на мгновение казалось, что и ничего никогда не менялось в жизни, и что она во все том же времени и такая же молодая, любящая, потаенная… Приседает перед царственной четою, боясь взглянуть на молодого, сопровождающего чету князя… Но Иисусова молитва быстро возвращала её в реальность…

Они с Пелагеей жили в Стране Советов, при власти, называемой советской. И правительство, и начальство были совсем другими. Вместо молитв – лозунги, вместо Петербурга – Ленинград… Но город оставался прежним, особенно ранними утрами с ещё разведенными мостами, когда первый свет касался его грубовато отесанных глыб и они яснели изнутри. И его величавость была как бы осиянной. Меняли лицо города люди. Они менялись каждую пятилетку, но Матрона любила и принимала всех…

Её жизнь, как и Пелагеина, как бы остановилась. Вставали в пять утра, вычитывали правила. Пелагея благословляла Матрону, вернее, Евпраксия Елизавету. И сестра Евпраксия так же, как и Пелагея, неизменно главенствовала, и Матрона-Елизавета безо всякого сопротивления подчинялась ей как по монашескому уставу, так и в палатах и операционной. Затем они шли в госпиталь, и начинался обычный рабочий день, похожий на вчерашний, как две капли воды… Больные менялись, текли ручейком, а дни не менялись…

Во второй половине дней Пелагея обходила палаты, а Матрона мыла операционную и палаты. Обед им приносили в перевязочную санитарки…

В госпитале их считали сёстрами. В редкие выходные они пешком шли к Исаакию. Смотрели на собор, молча молились.