Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 43

Алена поежилась.

– В общем, собрала она манатки и уехала на юга, кажется в Краснодар, к сыну. А дом продала, – рассказывал Левка. – Лесник сам его строил, а лесничество предложило копейки. Жена обиделась и послала их к черту. Только боится, что из вредности дом сожгут, и цену снизила, лишь бы продать. Услышал я этот разговор, взял приятеля за шкирку – и потащил смотреть дом. Не дворец, конечно, но домик крепкий, еще постоит. А за такие копейки не взять – быть идиотом.

– А для кого ты его купил? – тихо спросила Алена. – Нет, я все понимаю, и домик хороший, и печка. И все в доме есть. Но кто здесь будет жить, кто будет следить за всем этим?

– Например, мы с тобой, – хохотнул он. – Что, не хочешь? Маму привезу, пусть в огороде копается, за грибами и ягодами ходит. С подружкой пусть приезжает, с сестрой.

Левка кашлянул и серьезно добавил:

– Мне иногда надо побыть одному. Подумать, отоспаться, отдохнуть от людей. Там еще погреб такой! – оживился он. – Не погреб: подвал! Грузовик можно спрятать! Или танк, если захочется!

– Танк? – переспросила Алена. – Ну и мысли у тебя! Танк! Зачем тебе прятать танк, Левка?

Неумолимо светлело небо, приближая первое утро нового года. Исчезли звезды, а вместе с ними и ощущение волшебства.

И Алена почувствовала разочарование.

Если бы ее спросили, в чем дело, вряд ли она дала бы четкий ответ, вряд ли смогла бы объяснить. Но настроение у нее упало, и пропали силы. Захотелось раздеться, лечь в кровать и просто уснуть, безо всяких там нежностей.

Дело, наверное, в ее плохом характере. Вечно она всем недовольна. Вечно цепляется к чему-то, что и сама объяснить не может. Зануда она, правильно говорит Маринка. А Луцка вторит, что надо научиться быть счастливой…

Смешно, кто бы говорил. Не было среди них счастливых. А еще говорят, что молодость – лучшая пора в жизни… Нет. Молодость – это сплошные страдания, непонимание, недовольство, неправильные поступки и завышенные ожидания.

Но это она поймет спустя много лет, когда и положено – в зрелости.

Через полчаса они вернулись домой.

Левка постелил белье на неширокую, с деревянной спинкой, кровать. Взбил подушки, откинул красное шелковое одеяло, одетое в нарядный белый пододеяльник, и церемонно поклонился:

– Ваше высочество, ложе готово!

Все-таки умеет он быть милым и остроумным, веселым и нежным. Но так нечасто…

Это были счастливые дни.

«Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой»[1], как пела певица… Целых три дня он принадлежал только ей. Не сбегал по неотложным делам, не испарялся как дым, не торопился, не исчезал. Три дня вместе, целых три дня! Вместе засыпали и просыпались, вместе готовили завтрак, вместе варили кофе, вместе чистили дорожку у дома, играли в снежки, бродили по лесу, слушая его таинственные звуки… Вот хрустнула ветка – и с нее упала огромная куча снега. А вот пискнула какая-то смелая зимняя птица, а вдалеке, в глубине леса, раздался стук дятла.

– А представляешь, как здесь летом, – восторженно повторял Левка. – Цветы, трава по пояс, грибы, земляника! И никого окрест, вообще никого!

– А мы с тобой даже елку не нарядили, – всхлипнула Алена. – Здесь столько елок, а мы про них и не вспомнили…

Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

– Господи, Аленький! Ты о чем? – растерянно бормотал он. – Ну, не нарядили, отвлеклись, забыли, подумаешь! Разве нам было плохо без наряженной елки? Кругом одни елки, обернись! А ты ноешь, что мы забыли! Ну хочешь, нарядим сейчас? Лучше поздно, чем никогда.

Она вытерла слезу и кивнула.

– Хочу. Только чем? Вряд ли здесь есть игрушки.

Игрушек не оказалось, – но маленькую, не больше метра, елочку, стоявшую у самого крыльца, все-таки нарядили. Как говорится, из подручных материалов.

Фольга от конфет, пробки от шампанского с остатками серебрянки. Несколько мандаринов, закаменевших на морозе. Бантики, ловко скрученные из старой бархатной наволочки – нарядные, красные, в середине перевязанные золотистой лентой от коробки с пирожными. А в старом комоде, в самой его глубине, нашелся клубок шерстяных желтых ниток, – и нитки превратились в дождик, опутавший елочку.

– Ну что, довольна? – оглядывая елочку, спросил Лев. – Нравится?

Со счастливой улыбкой Алена кивнула.

Левка громко вздохнул.

– Дитя. Какое же ты еще дитя, Аленькая.

И, покачав головой, взялся за лопату.

К концу третьего дня все было подъедено и выпито.

– Пора собираться, – с явным облегчением объявил Левка. – Вроде бы нагулялись.

И стало так грустно, так невыносимо печально, что Алена, уйдя на кухню, заплакала.

Он тут же возник у двери.

– Ну? – раздраженно спросил он. – Что опять не так? Чем ты недовольна? Странный у тебя характер, Алена. И в печали, и в радости у тебя всегда наготове слезы. Непросто с тобой…

Левка вышел и уже из коридора крикнул:

– Посуду домывай и собирайся. Выезд через полтора часа.

Разозлился. Ну и правильно сделал. Она и вправду невыносима, нервна, плаксива, грустна и ничем не бывает довольна. Даже после этих прекрасных дней, после настоящего, нежданного праздника, после всех его сюрпризов, горячих ночей и нежных слов – как жаль, что она их не расслышала…

Невыносимая, все правильно. Мужчина ждет от женщины легкости, радости, улыбок. А от нее исходит одна печаль и тоска. Один только страх, что завтра он снова исчезнет, пропадет, испарится, а она будет ждать его как солдата с войны: вернется – не вернется…

Вот поэтому слезы, только поэтому, – а не потому, что она такая капризная и неблагодарная. Алена знала причину, о которой Левка и не догадывался. А попробуй заяви! Разозлится.

Скажет (а точнее, в сотый раз повторит):

– У меня, Аленький, кроме тебя есть еще масса важных дел. Как у всех нормальных, между прочим, мужиков. Или тебе нравятся пришпиленные к бабской юбке в ожидании указаний? Тогда меняй адресата.

– Мне тебя не хватает! – в сотый раз пролепечет она. – Я по тебе очень скучаю!

Он усмехнется.

– Тогда придется смириться. Я не из тех, понимаешь? В общем, так, милая. Или ты согласна на то, что есть, или… Я тебя не неволю, Алена. Главная ценность для человека – свобода.

И в сотый раз Алена подавленно замолчит.

– Я не отслеживаю тебя, не