Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 41

– Вот благодать Божия. Даже вздремнуть захотелось.

– А вы дремлите, – предложила Пелагея. – А мы посидим. А потом я вам язву обработаю.

– Ну что вы! Я таких гостей не пущу! Значит, Матронушка ты?

– Да, владыко.

– Ну, ну. Дочкой мне будешь…

– Слышала? – прошептала Пелагея. – В постриг пойдешь. Он зря ничего не говорит!

Барак за занавесью наполнялся мужицким гулом. Запахло потом и махоркой. Буржуйка сотворила своё дело, и густой жар проникал через завесу в угол.

Язву обработали и оставили открытой – подсушить.

– Вы не больно-то старайтесь, девоньки. Мне, старику, пострадать полезно. Вы лучше посидите рядком на лавочке, а я на вас посмотрю. А то лежишь днями в чулане-то. Слепой. Повечерие по памяти служу. Ночь совсем темна. Но Господь утешает! Иной раз такое чудное пение слышу. Ангелы поют. Так сладостно, что человечьему уху и не пережить такой сладости…

– Владыко, каки ж ангелы тут… Мат один вон да табачища!

– Мат не страшен, детонька. Ангелы не слышат его. Они сердце человека слушают. Иной и слова в простоте не молвит. Велеречив зело, украшен, аки павлин, одёжкою. Глаза в пол, а внутру суть волк сущий. А вы не судите никого. Никого не судите. Не нашего это дела – положение Божие. Человек ведь как, то грешит без просыпу, а то такое сотворит – диву даёшься, откуда силы и сердце взялось.

– Трудно, владыка, не судить-то! Мы, бабы, любим языки почесать!

– А ты думай обо всех хорошо. Думай, что он и с махрой и с матами всё одно лучше тебя. И тебе так жизнь не прожить, как он проживает. Сколь он добра делает. В России надо долго жить. Мы ведь по юности однова жили. Я с малу и курить пристрастился, и водочку, грешным делом, пробовал.

– Вы? Вот уж не подумала бы!

– А как же? Я из семинарии вышел чистым безбожником. Да… Холодный, аки покойник! Хоть из поповской семьи был. Внешне-то поп попом, а внутри, что гроб, безобразен… По канону… А ты говоришь, мат… Иной слова без него не скажет. А душою чист, как дитя. Вот Епрассеюшка, чадо моё! Не суди никого… Никого не суди. Ошибешься!

– Где ж тут не судить? Погибаем, владыко, без вас сразу в ад…

– А вы смиренно… Говорю же вам. В смирении вся сила. А путь человека долог! В один день можно погибнуть и в этот же день спастися… На Бога только и надейся… На себя – ни-ни! Далеко мы от Бога-то. Ох, как далеко!

Пока владыко говорил, Матрона забинтовывала ногу его, едва касаясь кожи.

– А руки-то у тебя хорошие, – сказал старец, вглядываясь в Матрону.

– Она помощница моя, – подсказала Пелагея. – Я вам говорила про нее.

– Поминаю! Теперь у меня две дочки будут, – вымолвил он и почему-то вздохнул.

Пелагея вынула из кармана, обтерла чистой тряпицей половину яблока и по кусочкам скормила его старцу.

– Где ж ты тут благодать таку взяла? – спросил он, посасывая кусочек.

– Да тут, владыко, птичье молоко достать можно. Было бы на что менять…

– А яблочко на что обменяла? На хлебушек?

– Да нет, владыко, хлебушек так не ценится! Табачок. Дьяволова травка!

– И что, женщины курят?

– Поголовно!

– И ты?

– И я покуриваю, чего греха таить! Но редко.

– А ты борись! С собой бороться-то самое трудное! Где послабление дай. А где насмерть стой. Сейчас ведь, деточка, такое противостояние народа с бесами. Я такого и не встречал никогда. Война идет с бесами. Лютая…

– И здесь?!

– А здесь ещё более острая. Такая помощь сверху, какой в татарское нашествие-то не было. Благодати что! Только веруй – и прозреешь! Школа истинная! Я в своих школах только окультурился. Танцевать учился. Бой-то вот когда случился. И у каждого здесь бой. И знаешь, что тебе скажу, деточка. Все почитай выдерживают. Стояние великое!

Ел владыко плохо, больше сосал.

– Зубы-то свои я ешо в Мордовии потерял. Голод был лютой, – сообщил он, зажевывая губы.

– Я вам пихтового отвару принесу! Как я раньше не догадалась.

– Не хлопочи, матушка! Поздновато мне отвары пить. Сроки мои прошли. Ты лучше подрост береги. Молодых пои пихтою. У них зубы ешо есть. А мне ни к чему…

Обратно шли по темну. Нарождался молодой серебристый месяц. При тонком его свете Матрона особо почтительно смотрела на мир своей наставницы и думала о том, как много дала ей Пелагея. С нею она стала сестрой милосердия. Она дала Матроне навыки её жизненного дела, которое и в лагере нужнее других. Она подарила ей знакомство с царской семьею, а главное – с великим князем Иоанном – светом всей её жизни. Она по-настоящему воцерковила Матрону и научила её разговаривать со святыми старцами, слушать и понимать их…

С этого вечера и без того послушная Матрона становилась не столько подругой Пелагеи, как считала та, но и в полном её послушании. Назад шли коротким, но опасным путем.

– Не поскользнись, – предупредила Пелагея. – Скользища чего!

Потом глянула на небо:

– Звёзды, – сказала она. – Я уж забыла, что звёзды бывают. Только гной да кровь вижу, да слёзы бабьи… А вот как послушаю владыку, так и звёзды увижу, и снега особые… И всё, всё, всё.

Матрона почтительно помалкивала.

– Гуляем, как в Питере!

– Скоро перекличка! – напомнила Матрона.

– Нас не тронут. – Пелагея зевнула. – Если только кого срочного привезут! Господи, неужели я когда-нибудь высплюсь! Ну, теперь меня подменять будешь. Сама ходить!

– Ой, да ты чё? Страшно!

– Владыка благословил!

– Он, наверное, прозорливый.

– Ещё какой! – вздохнула Пелагея. – Насквозь всё видит! Так что сильно-то не помышляй про себя. Лучше молись да молись!

С новым послушанием время потекло быстрее. Серый поток буден как-то даже прояснялся. Владыко Пётр всё освещал по-иному, так, что скорбь и смерть становились утешением, а главное, Матрона научилась беспрерывно молиться. Они с Пелагеей никогда не думали о себе, только об окружении и владыке Петре, и это сильно облегчало их участь. Те, кто жалел себя, саморазрушались быстро и чаще погибали. Матрона о себе не думала, но, видя подобное в арестантках-сиделицах, она воочию поняла силу смирения и жертвенности.

Они жили в лагере уже три Великих поста. Приближалась очередная Пасха.

Старец слабел не по дням, а по часам, и все мысли подруг были о нём.

Страстная была загруженной. Партии арестанток приплывали беспрерывно. Пелагея осматривала женщин, Матрона расселяла, бегала по баракам, назначала особо истощенным дополнительное питание в виде сладкого чая и чашки крупяной каши с лишним куском хлеба. Потом операции, стирка, приемы, и только к сумеркам Матрона тяжело