Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 38

С Антоном и здоровались посельчане с почтением, не проходя мимо. Но если в поклонах, бывших при старом кузнеце Сидоре, присутствовало некое пресмыкание, то к Антону относились скороговоркою. Грамоту, конечное дело, уважали, но жило в мужиках ещё подсознание, что, коль на грамоту опёрся, стало быть, нет в тебе крепкого, мужицкого начала и слабоват ты для мужицкого ремесла.

Да и счастье Надейки было неполным. Ровно какой-то сквознячок загулял в отношениях её с Антоном. Антон всё чаще уходил из дому, и до ночи Надейка не видела его. То школа у него, то ячейка. И в район он заладил ездить каждую неделю. Надейка, балованная в родительском доме, не управлялась одна с хозяйством. Возвращаясь из городских кабинетов или школы, ячейки, где он был занят, как ему казалось, важным и интересным делом, а дома он встречал нечесаную, рано по-женски распустившуюся женщину, заплаканную и упрекавшую его во всем. Чувство вины в Антоне сменилось раздражением. «В конце концов, она чужая жена, – думал Антон в потоке её упреков и слез, которые он пропускал давно мимо ушей. – Я ведь не женился, а мог!»

Он долго не сознавался себе, что его внимание привлекала некая Ада Ротшильд, секретарь губернской комсомольской организации. Дама решительная, очень умеющая говорить. Она была старше него и не красавица, но забота и усиленное внимание к нему восполняли ее недостатки. Ада всё чаще находила поводы вызвать Антона в Барнаул. И всё чаще заговаривала о том, что надо выдвигать перспективную молодежь в партийные ряды.

Будущее манило. Сладко, неотступно. Но в его воображении оно никак не связывалось с этим покосившимся домом, без конца требующим какого-то ремонта, а значит, времени и денег, с заплаканной, быстро потерявшей юный образ Надейкой, с кричащим младенцем и с козами, которые обитали в их дворе для того, чтобы кормить дочь. «Нет, он взлетит выше…», – думал он. А тут пришла бумага на чуманскую комсомольскую ячейку, чтобы выдвинули одного из самых активных комсомольцев ячейки на учебу в высшую летную школу. В письме явно указывалось имя Антона Морозова. Земля поплыла под ногами у Антона. Он, вообще-то, ожидал некоторого повышения, но стать летчиком – это было равно пожеланию стать Богом!

Нужно было для начала пройти выдвижение в ячейке. И Колян Красуха громче всех орал, что Морозов, подкулачник, живет с дочерью врага народа, кулака, и имеет от нее дочь. Мало того, он и поповский был подпевала: преподавал в церковной школе Закон Божий и пел в церковном хоре. Все рушилось, как карточный домик. Колян, говорят, звонил в губернию, всё описывал и предлагал себя, подробно рассказывая, как арестовывал попов и кулаков в Чуманке.

Надейка, узнав, что Антон может уехать, рыдала.

– Ты меня бросишь!

– Ну что за блажь! Кто тебе сказал?

– Я тебя знаю.

Через две недели Антона вызвали в Барнаул, и Ада Моисеевна торжественно вручила ему мандат на учебу в летной школе.

– Учти, – как бы пошутила она, вручая ему бумагу. – За каждым, кто хоть что-то добился в жизни, стоит умная, двигающая его женщина. Понял?

Он понял!

Две ночи напролет он сидел на краю кровати, умоляя Надейку смириться с его отъездом и уверяя её, что никогда не бросит. А пока пусть она идет в коммуну или в район работать.

– Я вернусь! – обещал он ей и уже тихо добавлял: – Когда-нибудь.

Поначалу у него и мысли не было оставить возлюбленную. Но первый жар недоступности прошел, бытовая неурядица не способствовала их страсти. Оба они были не приспособлены к крестьянской жизни, и, когда Антон получил от Ады Моисеевны мандат на учебу в летное училище, Надейки уже совсем не существовало в его жизни. «Я мужчина, – сказал он себе. – Я должен думать о своей жизни». Он был уверен, что дитя не бросит, а как только устроится, то будет высылать деньги им на пропитание.

Ушел он рано утром, перед самым Рождеством. До свету ещё было далёко, и только полногрудая луна ярко нависала над морозным крыльцом. Он думал, что не разбудит Надейку, но она выскочила на крыльцо босая, растрепанная. Поскользнулась и, повалившись на бок, подхватила его ноги и закричала:

– Антон! Дитя бросаешь! Сердца у тебя нету…

Антон резко и грубо вырвался из её рук и быстро, не оглядываясь, пошел к дороге.

Надейка поднялась и, не чуя мороза, с обвислыми льдинками волос твердо и ясно сказала:

– Будь ты проклят! – И повторила проклятие.

Два дня Надейка лежала в натопленном доме в жгучем ознобе, не желая слышать плача погибающей дочери. «Пусть нас похоронят вместе», – думала она, когда сознание возвращалось к ней. Но к вечеру второго дня Домна заметила, что из трубы Морозова дым не идет. А потом ей Колян Красуха сказал, что Морозов сбежал от Надейки и что он на заседании комсомольской ячейки принародно отказался от кулацкой дочери. Мол, она венчана Даниле Винникову и Зойка ещё неизвестно чья дочь.

С Екатериною на салазках под белой луною Домна перевезла в родную усадьбу Надейку с младенцем. В свой дом Устинья её не пустила и на внучку не взглянула. «От блуда принесла, – заявила она, – не от мужа. У нас в роду суразов не было».

– А дитя при чем? – перечила ей Екатерина, прижимая к груди едва пищавшую от голода Зойку.

– Вот и ро́сти, – холодно ответила Устинья и закрыла дверь.

– И выращу! – заявила Екатерина.

Она развернула пищавший сверток, увидала замолчавшего младенца и всплеснула руками.

– Божечка ты мой, ангелочек! Чистый ангелочек.

С этого момента Екатерина почувствовала землю под ногами. Она обрела смысл жизни и самостоятельность. Каждая минута её была посвящена ребенку. Если она видела у Устиньи добротную юбку, то думала, как переделать её на платьице девочке. Она заново училась заплетать косички, хотя до них ещё Зойку было ро́стить и ро́стить. Варила каши и привела во двор козочку, обменяв за неё большую шаль с кистями.

Домна разрывалась между беспамятной от горя Дуней и заболевшей сильной простудой Надейкой. Устинья занималась похоронами отца Никодима. Отпеть его в округе было некому. Кержаки сами обходились без попа. Пришлось ехать в Баево, где остался священник, с Дуней и Домной. Во время отпевания в дом к Устинье пытались прорваться комсомольцы, поп же, отец Иннокентий, остановил службу:

– Постыдитесь, православные! Он был вашим пастырем. Он принимал вас, крестил, молился о вас. Кому он что плохого сделал? Он пострадал. Кровь пролилася… Дайте же ему спокойно по чину уйти.