Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 30

Спальня ее удивила, вернее, удивила кровать. Огромная, безбрежная – от стены до стены, – с высоким бархатным изголовьем, старинной лампой на низкой тумбочке и мягким пушистым ковром на полу.

Вздохнула и поняла: Луцка воплотила мечту. После всех общих спален в детском доме, узких кроватей, раскладушек, тюфяков на полу в родном доме, после переездов, гостиниц (не сразу же были шикарные номера для знаменитой артистки!)… Луцка сделала себе норку, волшебную пещеру, сказочный домик, куда никому нет хода. Марина была уверена, что даже редких мужчин Луцка туда не пускала.

Марина осторожно села на роскошную, крытую пледом из мягчайшего меха – неужели настоящая норка? – кровать, и замерла. Матрас, ненавязчиво и деликатно, тут же ответил ее телу. Она дотронулась рукой до подушки, и рука ее утонула в лебяжьем пуху. Провела рукой по покрывалу – и замерла от восторга.

«Пожалуй, в этой комнате я не останусь, – подумала Марина. – Слишком интимная зона, вторжение невозможно: это будет захват».

Марина вышла и заглянула в комнату напротив.

Вот здесь было нормально и привычно: полуторная кровать, вязаное покрывало, небольшое креслице, занавески в мелкий цветочек, торшер у кровати, скромная тумбочка. Словом, обычная гостевая комната – зайдешь и не застесняешься.

Марина разделась, откинула покрывало и осторожно легла.

Уснуть не могла долго, хотя рассчитывала на обратное, но вид Луцкиной спальни и осознание, что у Луцки внутри, ее потрясло.

Бедная девочка!

Там, в этой спальне, слишком роскошной для крошечной женщины, как тени витали все Луцкины беды и комплексы. Весь ее мирок, где только она, потому что никому верить нельзя. Потому что те, кому она верила, всегда предавали, обижали и уходили первыми.

«Как же ты одинока, бедная Кукла! Несмотря на комнату – сказочную шкатулку, созданную шикарным, и все же нездоровым воображением, ты так и осталась нищей брошенной сиротой… Дай бог, чтобы в этом святилище ты хоть на время забывала об этом.

А посидели душевно… Повспоминали чудесные молодые годы. Москву, в которой все хотели остаться, да так и не остались – ни одна не осталась. Чудно́…

Аленка, самая близкая подружка, – с которой и пуд соли, и ложка меда, словом, все! Как хорошо, что мы теперь близко друг от друга, полтора часа – и можно обняться! И все у нее есть: прекрасная квартира, заботливый муж, чудесная дочь… Но сколько надо было выплакать, сколько отстрадать, сколько раз почувствовать себя ненужной, выброшенной! Через что надо было пройти, чтоб иметь то, что она имеет! Чтобы быть той, кем стала.

А Луцка? Какое счастье, что сложилась ее карьера. Что она признана, востребована – в этом вся ее жизнь, другой нет… И ее милый дом, и маленькая, под размер, дорогущая машина, и материальное благополучие, и возможность многое себе позволить…

И я… Йозеф – мой мир, моя жизнь. Друг и учитель, брат и отец, которого никогда не было… Лучший муж и любовник в моей жизни…»

Ой, как страшно стало Марине даже мысленно произнести эти слова! Она была суеверна, и признание счастья очень ее испугало…

«Но ведь это правда! Почему мы не боимся говорить, что несчастны, а когда счастливы, испытываем неловкость? Как будто так быть не должно, как будто это неправильно, чему-то противоречит!

А это правильно. Как там у классика? Человек создан для счастья, как птица для полета. И ничего не противоречит, и нечего стесняться. Разве мы не заслужили?»

Марина зевнула, повернулась на другой бок и подумала, что завтра поедет домой. К своим, мужу и сыну, к ее любимым, обожаемым и бесценным мальчикам. К семье.

Наутро все три бродили как призраки, тихо постанывая.

Луцка сетовала, что через два часа репетиция, а она в полной разрухе.

– Холодный душ, две чашки крепкого кофе и полчаса сна, – отчеканила Марина. – Проснешься как богиня утренней зари.

Алене тоже было не очень, и она молча глотала таблетки от головной боли.

– Короче, погуляли, старые дуры! – смеялась Марина, глядя на вялых подруг. – Эх вы, совсем пить не умеете! И что с вами стало?

– Ну, мы и раньше не очень-то умели, – вздохнула Алена. – А тут еще этот коньяк… Он точно был лишним.

Настала минута прощания.

– Как я это ненавижу, – простонала Марина. – Просто не выношу! Все, никаких пылких объятий, причитаний и слез. Господи, девки! Мы же живем в Европе! Полтора часа на самолете или пару часов на машине! Все, утрите сопли – и через полгода у меня в Вильнюсе! У нас в Вильнюсе. И поверьте, наш Вильнюс ничуть не хуже вашей Праги!

И со вздохом добавила:

– Ну, если чуть-чуть…

Они доехали до стоянки, и каждая села в свою машину. Обнялись коротко, чтобы не разреветься.

– Действительно, – сказала Алена. – Мы так близко друг от друга, а как начнешь планировать – что-то обязательно не получается. То одно, то другое. И все вроде ерунда, пустяки, а не получается… Дурацкая жизнь, правда?

– Обычная, – пожала плечом Марина. – Обычная жизнь, переполненная всякой хренью. Из которой, увы, состоят наши будни.

Встречались они и правда нечасто. Но созванивались постоянно, и именно Алена поддержала подругу в таком непростом деле, как усыновление. После их долгого трудного разговора Маринины сомнения и страхи почти исчезли.

Через пару минут машины разъехались в разные стороны. Маринина в сторону литовской границы, а Аленина – в сторону ее дома.

Ехать было довольно долго, почти четыре часа, и то если повезет и не встанешь в пробке. Но дорогу эту Алена любила и знала наизусть: проехать Влашим, Йиглаву – и уже Словакия, Брно, Бржецлав… Почти дом.

На выезде из Брно остановилась у знакомого кафе. Выпила кофе, съела круассан и набрала Марину.

Та была бодрой и что-то жевала. Отчиталась, что все нормально.

– Будем на связи. Не пропадай!

Алена вздохнула:

– О чем ты? Кто у меня есть ближе тебя…

Часть вторая

1

Алена подъехала к воротам и выключила двигатель. Какое счастье, что у нее есть этот дом! Ее крепость, ее причал, ее пристань, где любят и ждут. Всегда и любую.

Этот дом они построили на участке бабули, в Смоленицах, где ей был знаком каждый кустик и камешек, каждая травинка и цветок.

Бабулин дом подправили, восстановили, сменили протекающую крышу, побелили стены – бабуля признавала только беленые стены, без примесей цвета. Но дух семейного дома удалось сохранить. Глиняную и