Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 29

Луцка опечалилась, но тут же оживилась:

– Тогда не вернусь в детский дом! Первые дни буду ночевать на вокзале и искать работу. А как устроюсь – сразу комнату сниму…

– Ну и дура! – закричала Марина. – Из-за какого-то дерьма, из-за пустобреха, из-за ничтожества – ты будешь ломать свою жизнь? Ну и катись на свой вокзал, идиотка! А потом стой всю жизнь за прилавком и торгуй колбасой!

– Почему колбасой? – растерянно прошептала Луцка. – Я не собираюсь торговать колбасой. Я буду продавать одежду. Или косметику. Или ювелирные украшения…

– На продавца тоже надо учиться, – вздохнула Алена. – Ты можешь пожить у моих, в Братиславе. Родителям я все объясню.

Сказала – и тут же испугалась: нельзя человеку давать надежду, когда ты сам не уверен. Мама-то согласится, а вот отец… Вряд ли, с его-то характером.

– И эта туда же! – разозлилась Марина, спасая тем самым Алену. – Никуда она не поедет! Ни в свою Прагу, ни в твою Братиславу! Еще чего! И никакие документы мы забирать не будем, поняла? Господи, люди мечтают поступить в театральный! По пять-десять лет поступают, но от мечты не отказываются! А эта, гляньте! Бросили ее! Ее одну, вашу мать, на свете бросили! Она одна такая несчастная! Все, Луция, закончили. Собирай вещи – и марш в общагу! Это мое последнее слово.

Луцка перевела растерянный взгляд на Алену, но та, кажется, вставать на ее сторону не собиралась и отводила глаза.

– Бери себя в руки! – орала Марина. – Подумай о своих перспективах, о своей, наконец, дальнейшей жизни – и возвращайся! И хватит мороженое жрать килограммами. Посмотри на себя! Ножки тоненькие, ручки тоненькие, жопы и сисек нет, а пузо торчит! Как у рахитика торчит, встань в профиль у зеркала! Что смотришь? К зеркалу!

Алена покачала головой: дрессировщица, ей-богу. Сколько талантов в нашей Маринке! Но так резко нельзя, это неправильно. Луцка травмирована, ее очень жалко. Нет, так точно нельзя. Кажется, нельзя…

Луцка медленно сползла с кровати, подошла к зеркалу, встала боком и обтянула себя свитером.

В отражении стоял бледный подросток с руками-веточками и ножками-палочками. Коротко стриженная растрепанная голова одуванчиком покачивалась на тонкой длинной шее. Узкая спина, невидимая попа, крошечные грудки, обтянутые свитерком. Почти безрельефное тельце…

– Дитя войны, – заключила Марина. – С рахитичным пузом.

На этом хилом ненадежном «каркасе» действительно выделялся круглый, довольно значительный и очень наглый живот. Алена смотрела на Луцку, затаив дыхание: за все это время она впервые подошла к зеркалу.

Луцка между тем внимательно разглядывала свой силуэт. Она вертела косматой головой, вытягивая подбородок и свою без того длинную шею. Остановила взгляд на груди. Скорчила гримасу. Посмотрела на живот. Повернулась боком. Сильнее натянула тонкий свитер…

И вдруг начала хохотать. Даже на корточки опустилась, так залилась.

Истерика? Алена с тревогой глянула на Марину, а та вдруг тоже начала смеяться. Тут расхохоталась и Алена.

Смеялись до слез, до колик. Луцка вставала с корточек, поворачивалась боком, натягивала свитер – и раздавался новый взрыв хохота.

Потом валялись на кроватях, пытаясь прийти в себя. Успокаивались долго: во-первых, вид у подруги действительно был потешный, а во-вторых – окончательно сдали нервы. Еще бы, столько времени жить в страхе и печали!

Отсмеявшись, открыли бутылку вина, и Луцка впервые попросила «хоть чего-нибудь».

Из «чего-нибудь» нашлись банка сайры, плавленый сырок, вчерашний бублик и полбанки сметаны. Все было съедено в десять минут. Не съедено – проглочено.

– Жуй, – умоляла Алена, – ведь станет плохо! Ради бога, помедленнее, никто не отнимет!

Но остановить Луцию было нельзя.

– Ты как удав, не жуя, – качала головой Марина. – Вот будет заворот кишок, тогда узнаешь!

– Что такое заворот кишок? – с полным ртом поинтересовалась Луцка.

– Это когда очень плохо! – вздохнула Марина. – Это когда операция!

Луцка беспечно махнула рукой:

– Какое там плохо, когда мне так хорошо!

После съеденного и выпитого Луцку срубило: рухнула на кровать, не раздеваясь, в том самом любимом свитере, который, кажется, сыграл свою главную роль…

Всю ночь Алена прислушивалась к ее дыханию, но оно было спокойным и размеренным, как у здорового сытого младенца.

Наутро Луцка собрала вещи, позавтракала яичницей из двух яиц, выпила кофе с тремя конфетами «Красный мак» и укатила на ВДНХ, к себе в общежитие.

А там ее ждал сюрприз в виде приглашения на пробу – на роль второго плана в картине об узниках концлагеря Терезиенштадт.

Видок у нее был… И готовиться не надо.

Пробу Луцка прошла – и в фильме снялась.

Это ее окончательно вылечило.

– Там такое горе, – говорила она. – А я? Разве у меня было горе? Так, неприятность.

Кстати, того самого плейбоя из института все-таки выгнали. Надоел. Таланта нет, одна фактура и скандалы – в общем, сплошная вонь.

Кажется, все облегченно выдохнули. И Луцка в первых рядах.

После окончания института Луция Крамблова вернулась на родину – и всю жизнь играла в одном театре. Театре имени Шванды, где была ведущей актрисой.

Были ли у нее романы? Наверное. Но она никогда о них не рассказывала. Казалось, так оно и было, что всю жизнь ее занимал только театр, и больше ничего не интересовало.

А вблизи, особенно после выпитого, все Луцкины морщинки и замятинки проявились.

Никого не щадит время, никого, даже вечно юную девочку-куклу… Такова закономерность.

Выпили в тот вечер крепко – две бутылки вина и полбутылки коньяка. Хорошо, что больше спиртного в доме не было.

Маринка держалась лучше всех: разливала, подрезала сыр, варила кофе. А две иностранки оказались слабоваты, впрочем, кто ж сравнит сильную сибирячку и чешек-словачек?

– Слабый народ, – смеялась Марина. – Быстро ломаетесь!

Шутила, понятно, что шутила. Какой уж слабый, сколько обеим пришлось пережить…

Нет слабых женщин на этом шарике, нет. Всем достается. И никого судьба не щадит. Так, иногда подкинет поблажку, бросит как милостыню, пожалеет, – когда увидит, что все, загибаешься. Разочарованно вздохнет: ладно уж… Поживи чутка, а там разберемся.

Никакой крепкий кофе не взбодрил. Первой вырубилась Алена – там же, на Луцкином бархатном, густо покрытом кошачьей шерстью диване. Свернувшись комочком (ей-богу, в корзинку уместится!), окруженная кошками, уснула и Луцка.

Марина оглядела комнату и поняла, что размер бедствия не мал. То есть уборка и все остальное – завтра. А сейчас она тоже отправится спать. По-человечески: приняв душ, смыв косметику, надев пижаму. Какую пижаму, Луцкину? Рассмешила. Кто, кроме десятилетнего ребенка, влезет в ее пижаму? Если только коты.

Марина укрыла подруг пледами, выбросила окурки