Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс Страница 28

– Когда я был мальчишкой, мы сидели в высокой траве у конца взлетной полосы и смотрели, как самолеты взлетают и садятся. Лежали на спине, и самолеты пролетали так близко, что можно было помахать пилоту – они махали в ответ. Даже сам Чарли Линдберг. Невероятно. А потом они взяли и понастроили там этот клятый торговый центр? Думмкопфы.

Мне нравится слово «думмкопфы», потому что по звуку оно то же самое, что и по смыслу. Баззи называет думмкопфом любого, кто подходит к прилавку и еще не решил, что заказать.

– О чем ты, к чертям, думал последние десять минут, ты, думмкопф? Мне весь день делать нечего, только ждать, чтоб ты определился? Следующий!

Если Баззи назвал тебя думмкопфом, а ты не знаешь, что это значит, ты все равно поймешь, что он назвал тебя идиотом, потому что именно так оно и звучит. То же самое со словом «прихвостень»: даже если никогда раньше такого слова не слышал, все равно ясно, что это что-то нехорошее. Шмак, шлемель и шмегегге[80] тоже забористые слова, но мое любимое – «шелудивый». Это значит «грязнуля», только хуже. Если кого-то назвали шелудивым, сразу понятно, что это, скорее всего, человек не очень-то чистый и опрятный. Даже по тому, как это слово ощущается во рту – шелудивый, – уже ясно, о чем речь. В нашем квартале есть семья, которую мы зовем «шелудивые О’Ливи», и это имя им в самый раз: у них восьмеро детей, один грязней другого. Говорить вам, что о них думали два старых лютеранина, когда они приехали жить в наш район, вряд ли надо.

Тут папа выкладывает Хенри историю, которую уже выдавал ему миллион раз, но Хенри, похоже, все равно ее не помнит. Наверное, так у стариков и бывает – они всё рассказывают и рассказывают друг другу одно и то же. Когда повторяешь любимую байку новому человеку, это еще можно понять, но эти двое берутся за свое при каждой встрече.

– Когда я был мальчишкой, – говорит папа, – мы точно так же торчали в Ла-Гуардии[81], когда это еще был маленький сонный аэропорт. В школе я учился с парнем, который переехал в Асторию, и летом мы гоняли от его дома на велосипедах ловить рыбу в ручьях, которые тогда текли по болотам, а по дороге назад прятались в кустах у конца полосы, ложились на спину и смотрели, как эти здоровенные самолеты взлетают и садятся прямо над нами. И скажи мне, Хенри, было ли для ребенка что-нибудь более захватывающее?

Хенри не отвечает. Просто кивает с улыбкой. И папа тоже кивает с улыбкой. И вот они оба стоят молча, кивают, рассеянно смотрят куда-то и улыбаются. Наверное, поэтому старики так любят рассказывать одни и те же истории из своего детства – от них хочется улыбаться.

В общем, папа рассказывает Хенри про Мэтта Лыса, водяного крыса, и что монсеньор хочет, чтобы с крысой «разобрались». Хенри кивает, уходит за прилавок и возвращается с пятью громадными мышеловками.

– Этого хватит, чтобы разобраться с вашей крысой, запросто, – говорит он. – Только никакого сыра, как в мультфильмах. Туда надо чуток арахисовой пасты. Крыса его обожает. Мышь, та сыр любит. И еще обязательно застели все газетами. Газеты по всему полу, и даже попробуй приклеить немного на стены. Вот, я тебе и малярного скотча дам. Газеты нужны потому, что, когда крыса полезет за арахисовой пастой, ловушка захлопнется так сильно, что разрубит ее пополам, поэтому будь осторожен, когда соберешься ставить. Зазеваешься – рискуешь остаться без пальца. А газеты нужны, чтобы не убирать потом всю эту дрянь, поэтому не жмотничай на газеты, если неохота потом оттирать крысиные кровь и кишки у вашего монсеньора со стен.

По дороге домой ловушки лежали на переднем сиденье рядом с папой, потому что я отказался сидеть спереди с ним и с этими штуками, которые разрубят Мэтта Лыса пополам и забрызгают стены его кровью. Я влез на заднее сиденье нашего «Фольксвагена», чтобы не смотреть на папу – убийцу крыс. У нас тогда был «Жук», и за задним сиденьем была маленькая уютная ниша, куда мне удавалось втиснуться. Туда-то я и забился и проревел всю дорогу домой.

Когда мы припарковались у дома, я отказался вылезать, и папа оставил меня в машине. Открыл окна, чтобы мне было чем дышать, но все равно стало слишком жарко, и в конце концов мне пришлось вылезти и дальше реветь уже на заднем дворе.

После этого каждое воскресенье, проходя под стеной церкви по дороге на мессу, я искал Мэтта Лыса, водяного крыса, но больше никогда его не видел. Спасибо, папа.

17

Когда мы вернулись с мессы, я был страшно голоден, потому что завтрака перед причастием не полагается. Однако теперь, после того как я принес свою жертву и выдержал пост перед евхаристией, завтрак меня уже не интересует, я хочу молока с печеньем, но вот я направляюсь к своим печеньям, и тут выясняется, что их уже съели, а сейчас всего-то воскресенье, и понятно, что съел их прошлой ночью братец Томми, когда явился домой пьяный и укуренный. Дело в том, что мама ходит за покупками по субботам, потому что на неделе она работает, и покупает нам с братом по коробке печенья на каждого, и «этой коробки вам должно хватать на неделю, а если вы съели все свое печенье в первый же день, потому что нет у вас никакой власти над собой, значит, пеняйте на себя». В точности поэтому она и начала покупать нам по коробке на нос, потому что Томми вечно пожирал все печенье в ту же минуту, когда мама приносила нам его из магазина. Теперь же, если Томми съедает все свое печенье за один день, мое остается у меня. Но так никогда не получается, поскольку Томми – гаденыш, он все равно съедает все мое печенье, а если я на него жалуюсь, он меня лупит. В итоге мне достается плошка хлопьев с молоком.

Но в тот вечер после ужина папа спрашивает, нельзя ли ему немножко моего печенья на десерт, и я вынужден сказать ему, что мама, должно быть, забыла на этой неделе купить мне печенья, потому что найти его сегодня после мессы я не смог. Конечно же, я знаю, что она не забыла, и мы все знаем, кто их съел.

Мама говорит:

– Ты чего вообще? Я сегодня