Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 23

А он просто устал. Ну хорошо, ужасно устал. Отдыхай, милый. Приходи в себя, отсыпайся. Когда-нибудь ты поймешь, что любовь – это… другое.

Алена пыталась уговорить себя. Намеренно вспоминала все самое плохое и обидное. Его откровенное вранье. Его короткие и невнятные оправдания, явно состряпанные наспех, небрежно – для кого стараться? После этих объяснений становилось еще противнее и унизительнее.

Любит ли ее Левка?

Пусть он холодный, резкий, неэмоциональный, жесткий (наверняка жестокий – в этом она почти не сомневалась). Пусть вырос в скупой на эмоции равнодушной семье без всяких традиций. Да-да, она все понимает: алкоголик отец, несчастная забитая мать, брат с явными отклонениями…

И все же. Хоть неосознанно, подсознательно, но любой человек хочет, чтобы его любили. Несчастливый и душевно травмированный – особенно. Любой человек хочет преданного друга, ласковой верной женщины, в этом Алена была уверена.

Да, любовью Левка был обделен. Да, травмы остались, но ведь теперь он – взрослый, самостоятельный человек, мужчина. Может, он просто не способен ценить? Или все проще: не любит.

Когда любят, так себя не ведут. Потому что жалеют.

Кажется, сочувствие было не свойственно Левке от природы. Он, конечно, в этом не виноват. Но разве виновата она?

«Итак, подведем итоги, – скрепя сердце, размышляла Алена. – В мужья Лев не годится. Законопослушного гражданина из него не получится. Хорошим отцом будет вряд ли: другие приоритеты. К тому же наверняка он всегда будет не прочь гульнуть…»

Однажды со смехом сказал:

– Мужская измена? Да брось, ерунда! Мы в эти истории ничего не вкладываем, да это вообще не история! Просто мимо прошел, понимаешь? Мужик забывает об этом тут же, через час, как не было.

Как ей стало плохо тогда… Разболелась голова. Началась рвота.

Левка испугался, вымыл Алену под душем, отнес в кровать и напоил чаем с лимоном. Голова начала проходить, но легче на душе не становилось.

Как будто он готовил ее к этой самой – по его мужскому мнению – ерунде. Заранее предлагал не расстраиваться, если такое случится.

Он не звал ее замуж, но говорил, что такое у него впервые.

– Какое такое? – кокетничала она.

– Такое, – хмурился Левка. – Чтобы я был так привязан к женщине.

– Ты любишь меня?

Эти слова она не произнесла: выдохнула. Выдохнула ему в ухо.

И испугалась – вдруг не расслышал? Повторить будет сложно.

Он расслышал. Усмехнулся. Встал у окна, закурил. Смотрел в окно и молчал.

Потом сказал:

– Иди сюда. Такая метель! Красиво.

Когда подошла, обнял ее и кивнул на улицу:

– Здорово, правда?

Алена молча кивнула, боясь расплакаться. Выходит, ответа на свой вопрос она не услышит. Не заслужила.

– Февраль… – задумчиво произнес он. – Не люблю февраль.

– Почему? – удивилась она. – Чем он хуже января или марта?

– Тем, – отрезал он. – Тебе знать ни к чему.

Его любимые ответы: «тебе знать ни к чему», «ты не поймешь», «меньше знаешь – крепче спишь»…

Ее тихий вопрос был просто забыт. В душе Алены всколыхнулась незнакомая злость.

Через полчаса они снова любили друг друга. Левка стонал, крепко сжав зубы, и Алена знала, чувствовала, как он напряжен и собран, как весь, без остатка, отдается тому, что сейчас происходит… И вот тогда она приподнялась, обвив его шею, и прошептала:

– Ты меня любишь?

Жарко, настойчиво, требовательно.

И он ответил.

– Я люблю тебя, Аленький, – выдохнул он и повторил: – Я очень тебя люблю.

Она в блаженстве откинулась на подушке, чувствуя, как удовлетворенная улыбка расплывается на мокром – от обоюдного пота, от его поцелуев, от ее слез – лице. Она была счастлива.

Левка сел, закурил, с усмешкой посмотрел на Алену, качнул головой и сказал:

– Ну ты и зануда!

Потушив сигарету, он обнял Алену, поцеловал – и она снова застонала в его объятиях.

Все кончилось быстро. Судорога мускулистого тела, стон, выдох – и Алена положила голову на влажное плечо. Левка обнял ее одной рукой.

– Мне с тобой хорошо, – хрипло сказал он и повторил: – Мне с тобой очень, Аленький, хорошо. А это бывает нечасто.

Она подумала, что этой фразой он хотел перечеркнуть предыдущую, вырванную в минуту, когда мужчина себя не контролирует, когда властвует женщина, господствуя по-королевски.

– Но это лишь пара коротких минут, слышишь, Алена! А потом, милая, твоя власть кончается. Так, детка, устроена жизнь. И тебе стоит это принять.

Конечно, его неохотное признание было вырвано, выдрано, выцарапано.

«Выцыганила», – съязвила бы Маринка.

Вопреки его сущности ее эго было все же удовлетворено. Но Алена понимала цену словам, сказанным в порыве. В порыве злости, отчаяния, слабости… Или яркой любовной вспышки.

Она знала, что объяснение в любви должно выглядеть по-другому.

Оно, объяснение, должно быть торжественным и запоминающимся, с непременной атрибутикой: белыми розами, преклоненным коленом, протянутым кольцом…

Итак, попрощаться он не приехал.

«Подумаешь, месяц! Ерунда, никто не умрет и не сойдет с ума, – вспоминала позже Алена. – Ты едешь домой, к своим, развлекаться и отдыхать. А то, что мы на прощание не обнялись… Аленка, не будь эгоисткой! Я мертвый, честное слово. Трубку и ту взял случайно. Я не просто устал: шатает, в глазах черно, ноги не держат. Даже в душ не пойду, рухну как есть с поезда… А ты во сколько ту-ту? Вечером? Ну, хорошей дороги, девочка моя! Хорошей дороги, любимая».

Услышала. Наконец-то услышала. Что дороже: если бы он приехал – пусть на полчаса, на пятнадцать минут, даже просто обняться, – или то, что она впервые услышала?

Девочка моя, любимая…

«Да хватит, Алена! – одергивала она себя. – Ты и вправду зануда, редкостная зануда, как говорит Маринка.

Все считаешь-подсчитываешь: плюс – сюда, минус – туда! Взвешиваешь: что больше весит, что ценнее? Анализируешь, препарируешь, раскладываешь по ящичкам…

Хватит, ей-богу! Оставь. У тебя дел по горло: собрать чемодан, вымыть голову… Вечерами душ, как правило, свободен. Привести в порядок ногти, подщипать брови (Маринка, кстати, обещала помочь)… Простирнуть белье, лифчик, трусики, а главное – выспаться. Потому что в поезде ты, Алена, не спишь.

Тебе пожелали хорошей дороги и назвали любимой, что еще тебе надо, зануда?»

– Ну что, дозвонилась? – с усмешкой спросила Марина.

– Да, – улыбнулась Алена. – Сама удивилась: был дома!

Марина молча смотрела на подругу. В ее взгляде читались разочарование и брезгливость.

– Я про Луцку, – вздохнула она. – А