Московский вальс - Мария Метлицкая Страница 22

Она небрежно махнула рукой.

– Джинсы у него есть, да не одни, берет у фарцы. Копченая колбаса? Вообще смешно! С заднего крыльца, как у нас говорят! Через знакомых, обычный блат, без которого советскому человеку не выжить. Точнее, выжить, но только с макаронами, картошкой и серой вареной колбасой, отвоеванной в местном гастрономе. Так и живут обычные люди. А кто может переплатить – те бумажную колбасу не едят. Они идут к знакомому продавцу, завсекцией, мяснику. Дают сверху трешку, а то и пятерку, – и все, полный порядок. В авоське и тщательно обернутая ароматная колбаска, и швейцарский остро пахнущий сырок, – а не плавленый или колбасный за два тридцать. Кстати, мы с тобой его любим, правда?

Алена вяло кивнула.

– И еще в пакете – вырезка, м-м-м! Не мороженая, парная! Кинешь на сковородку, пять минут – и готово. Или свиные отбивные на косточке… Самое вкусное – обгладывать косточку… Так можно достать все что угодно, от мяса до настоящего кофе. А, забыла! Еще есть валютная «Березка»! Ну, тут не мне тебе рассказывать, ты в ней была… Плюс кабаки, где твой Левчик открывает дверь ногой и никогда не стоит в очереди!

Марина задумалась, то ли вспоминая косточку отбивной, то ли размечтавшись о кабаке. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

– Продолжу, чтобы до тебя дошло окончательно. Наша советская система построена на знакомствах, блате и взятках. Поэтому у нас много пословиц, типа «хочешь жить – умей вертеться» или «красиво жить не запретишь». Или вот: «от работы кони дохнут». Или: «нужда – мать изобретательности». Достать путем взятки, услуги, подарка (в виде коробки конфет или французских духов) можно что угодно! Не веришь? А зря. От ковра до мебели, от машины до места в институте, от должности до места в детском саду, от билетов в театр – до билетов на поезд. От и до! Было бы кому дать, понимаешь? Дать на лапу.

– Почему на лапу? – монотонно, как автомат, спросила Алена.

Марина махнула рукой:

– Что-то из Франции, точно не помню. Кажется, из-за высоких налогов на свинину, сборщику давали взятку в виде куска сала, и это называлось «смазать лапу». Да какая разница! Главное, что здесь все – все, понимаешь? – построено на этом! Никакой бюрократии: занес – получил! Быстро и четко, без проволочек. Потому что дефицит порождает систему взяток. А дефицита у нас…

Марина вздохнула.

– Безусловно, есть люди принципиальные, которым эта система противна. Дед у меня такой был… Коммунист, прошел всю Отечественную… За что, говорил, я кровь проливал? За то, чтоб толстожопой Марьиванне в жилконторе подносить и кланяться?.. Делов там было – с гулькин нос, но нет, не пошел, куда там… Так о чем я? О том, что нашего Левчика эта система не просто устраивает – он в ней как рыба в воде. Все схвачено, за все уплачено…

– Тоже поговорка? – усмехнулась Алена.

– Кажется, из какого-то фильма. Не помню. – Марина снова вздохнула и устало добавила: – Не поедет он в твою Чехословакию. Так, на недельку-другую, и заторопится обратно. Здесь его страна, понимаешь? Здесь он ориентируется, умеет устраиваться и даже неплохо жить. А кто он будет там? И кем он будет там? Языка он не знает, о’кей, выучит. Но работать в том же НИИ, только с видом на Дунай, а не Москву-реку? Эх, Аленка… Какая же ты у нас дурочка…

Наконец Алена разревелась. Плакала она горько, уронив лицо в ладони. Слезы текли сквозь пальцы, ручьем стекая по шее, груди и падая в вырез рубашки.

Марина обняла ее и принялась утешать.

– Ну прости! Я же из лучших побуждений… Не реви, умоляю! У нас каникулы, послезавтра я провожу тебя на вокзал, ты сядешь в поезд и успокоишься! Стук колес всегда успокаивает! Посмотришь в окно, почитаешь, подрыхнешь – и к Братиславе придешь в себя! Причешешься, подкрасишься, и с гордо вскинутой головой – на перрон! А там упадешь в объятия своих, вокруг лето и твой родной город. А дома накрыт стол с твоими любимыми блюдами… Ну, что ты любишь? Что мама тебе приготовит?

Марина потрясла подругу за плечо.

– Эй, хватит! Морду раздует – и явишься к своим отекшая, с заплывшими глазами. Все, иди умываться, и будем пить чай! А может, винца? Забыла, у нас есть в заначке!

Алена умылась и посмотрела на свое лицо. А ведь Маринка права! Не лицо, а заплывшая харя. Значение этого слова Алена знала: так называли синие лица алкашей. Да уж, явиться с таким личиком к маме… Ее тут же заберут из института, и московская история закончится сама собой.

А может, и хорошо? Может, это и есть выход? В Москву она больше не вернется, переведется в какой-нибудь технический вуз, а еще лучше – уедет в Прагу, к Данке! Там и доучится. Родители привыкли жить без нее, наверняка разрешат. И рассказывать ужасы про Москву: продуктов нет, в столовке только травиться, общежитие без ремонта, стены клочьями, а на улицах полно хулиганов… Как терпела она, терпела, не желая расстраивать родителей, но терпенье кончилось.

Да, правильно, решено. Документы ей вышлют, а вещи пусть остаются Маринке. Потом она ей напишет и все объяснит. И сделает приглашение – пусть Маринка приедет!

13

Вечером пошла звонить Луцке, но той, как всегда, в общежитии не было. Попросила оставить записку: «Я уезжаю, напишу, обязательно ответь. Скучаю и люблю. Твоя Алона».

Почему именно Алона, от которой и сама давно отвыкла? Потому что Алена останется в Москве. Уедет Алона.

Повесила трубку и на минуту задержалась в телефонной будке.

Набрать? А вдруг повезет? Минут пять боролась с собой – и набрала.

Четыре долгих гудка. И его голос!

Усталый, тусклый, чужой.

– Ты? – спросил он. – Молодец, что позвонила. Я только приехал. Откуда?.. Отсюда не видать!

Левка коротко хохотнул, и у Алены сжалось сердце.

– Завтра вечером? – удивился он. – Уже завтра вечером? Что ж, хорошей дороги. Прости, приехать сейчас не могу, просто мертвый. Не обижайся, малыш. Встретимся через месяц. Отдохнувшие, с новыми силами. Почему совсем не соскучился? Да брось, не обижайся! Видела бы ты меня. В гроб краше кладут. Мне двое суток надо, чтобы прийти в себя. Ну что ты ревешь? Испугалась? Да это поговорка такая, глупая! Глупая моя иностранка. Все, малыш, все. Счастливого пути! И хорошо отдыхай, слышишь? В полный рост отдыхай!

Она медленно повесила трубку и вышла из телефонной будки.

Вот и